Владимир Высоцкий. Содержание записи 01_0525 * Vladimir Vysotsky WWW. (When? Where? Who?). Владимир Высоцкий. Когда? Где? Кто? * VVysockij * VVYS0CKiY

Фонограмма интервью...

Оксана Булгакова <далее О.Б.>: не интенсивный слим(?), музыкальный, вот, а достаточно продуманные и, в общем, такие советские песни, которые отражают календарные события, отреагируют всей экономики жизненной... и жизни внутренней, скажем так. И насколько вы считаете их действенными — которые, вот, пойдут, там, во всех компаниях, допустим, но, во многих — как музыка для фона?
   Ну, э-э... ты имеешь в виду песни эстрадные, так сказать?..
   О.Б.: Нет.
   ...или песни, которые — авторские?
   О.Б.: Песни авторские. Я именно поэтому говорю, что это не музыкальное, не эстрадное явление.
   Видишь, в чём дело... Тут есть разные совсем...
   О.Б.: <Неразборчиво>.
   ...среди нас... среди нас, людей, которые занимаются авторской песней, есть-то тоже разные люди. Ну, во-первых, есть колоссальная разница между авторской и эстрадной песней. Почему авторскую песню слушают дома, а эстрадную нет — это очень просто. Я об этом много ра... всегда... в общем, так определил для себя, потому что, например, с нормальной официальной эстрадной песней, которой у нас заполонено́ и телевидение, и радио, и сцены, э... связано обязательно зрелище. Это э... всегда большой оркестр, меняется свет, — понимаешь? — определённые костюмы и так далее. И когда уходит зрелище из этой песни, она почти всё теряет. Там иногда бывают удачные или менее удачные оркестровки. Но, так как есть много талантливых музыкантов, и которые имеют информацию широкую, — они делают хорошую музыку — хорошо оркеструют, во всяком случае. Даже если музыка вторичная, они пытаются придать ей современную окраску. Поэтому это слушается, когда ты на сцене смотришь, по телевидению. Если ещё выразительный и-интерпретатор, и если хорошо сыграно — ну, так, ничего. Как только вот это зрелище уйдёт, и ты перестаёшь это видеть и начинаешь слушать — ты понимаешь, какой бред они поют, в основном.
   Хотя, когда, например, там хорошие поэты... Или, в основном, когда человек, который всерьёз относится к профессии, как был Бернес, который искал, находил, работал с авторами — и с Женей Евтушенко, и, вот, кулиевскую песню спел, — которые стали просто как классика, понимаешь, — то э... эта песня подымается выше, чем обычная нормальная эстрадная песня. Но их, к сожалению, очень мало. Поэтому в домах на магнитофонах не хочется их слушать, не хочется взять их к себе в гости домой. Они очень проигрывают без сопровождения оркестра и света, и смены номеров. Проигрывают не токо как исполнители. А потому что они как-то как бы раз и навсегда сделанные в... вещи, и... Ну, один раз послушал, два раза послушал, зрелище ушло — и слушать уже неохота.
   А вот песня авторская... Я опять повторяю, в ней тоже есть очень много разных людей, которые в ней работают. Была она, там... называлась "студенческой", барды, менестрели и... да, "туристская" — какая угодно. Я никогда в жизни вобще не примыкал ни к какому этому "течению", ни к кому себя не причислял. И всегда старался быть сам по себе, и очень обижался, когда мне говорили: как, вот, вы — бард, менестрель..? Почему "бард", какой, там... что?.. Это когда-то...
   Просто я писал стихи всегда, писал различные... Вот, как по одному направлению — когда я был мальчишкой и в школе ещё, и, будучи студентом, я очень много писал пародий — пародий, капустников. Но тогда капустники были просто событием колоссальным, к нам приходили люди со всей Москвы! Потому что они обязательно были очень острые. И потом, капустники уже из просто частной жизни, — такой, которая происходила внутри коллектива, скажем, в студии во МХАТе, — они переходили на э... темы более широкие и обобщённые — понимаешь? Мы никогда не показывали только наших педагогов или... А у нас были уже такие маленькие своеобразные драматические произведения, маленькие мюзиклы, потому что мы писали туда и музыку, и тексты — уже, будучи студентами. И это были какие-то — тогда уже — ростки даже просто э... нового жанра, м-м... там. Щас это называется музыкальной комедией или мюзикл... Тоже довольно глупо, потому что мы этого делать не можем, нам нужно своё придумывать чё-то эдакое. Я вот мечтаю когда-нибудь сделать в своей жизни — действительно, написать мюзикл, в который не будет... не будут написаны вставные номера, а который уже будет написан сначала с песнями, музыкальными номерами, без которых не буде... не будет существовать вобще эта пьеса, этот мюзикл. А именно, я, там, хочу, чтобы на песнях лежала нагрузка драматургии, — понимаешь? — и много-много... Ну, у меня всякие есть по этому поводу прожекты. Вот, но, во всяком случае, вот, когда мы занимались в студии этими делами всеми, они уже были более серьёзны, чем казались по форме, — понимаешь? В них, во-первых, я тебе повторяю, были ростки нового жанра — вот, каких-то новых музыкальных пьес, которые в этом десятилетии просто расцвели махровым цветом. И опять — в них есть более-менее удачные, но, в основном, это — чушь, всегда. Потому что пишется какая-то, а... м... там, основа драматическая, потом в неё песни вставляются... Человек говорит-говорит, потом вдруг: "А-а-а!" — как чёрт из бутылки запел и думает, что это музыкальное произведение — мюзикл. Ничё подобного! Если человек может продолжать говорить, почему надо петь? Зачем? Продолжай говорить на здоровье. Надо, чтобы это было необходимо и чтобы музыкальные номера, и э... особенно тексты, и... и песни, которые там есть, — чтобы они имели такое же... такую же нагрузку несли на себе, если не бОльшую, чем просто текст прозаический, который произносится.
   Ну, вот. Так что, вот, я говорю, что вот эти вот капустники, которые я писал очень много и играли, — они были уже... были более серьёзным явлением, чем казалось на первый взгляд. И я продолжал писать. Хотя я раньше писал — на чужие мелодии какие-то песни. Они всегда были довольно смешные. Почему у меня осталась вот эта вот линия в моих песнях — так называемые "комедийные" песни. Я их не считаю чисто комедийные — они не токо для того, чтобы развлекать. Я вобще развлекать не люблю — я хочу, чтоб публика со мной работала и думала бы. Если она даже хохочет — чтобы похохотала, а потом... Я знаю, что некоторых прихватывает за горло, даже когда они хохочут, — понимаешь? Потому что это не так уж... это не только комично, но ещё и печально, понимаешь. Ну, вот, и поэтому содержание вот э... всех этих вот песен, которые теперь у меня есть — ты говоришь, там: "продуманные", "не продуманные"...
   О.Б.: Нет, я имею в виду — может, это что-то там... может быть, это песни не совсем зачем-то, там... а то, что это носит оттенок смысловой и это, действительно, идёт в совершенно противоположную струю, чем то, о чём мы говорили — там идёт, вернее, чем и прочее.
   Ну, конечно, безусловно!
   О.Б.: И э... они — как? — они ведь осмысляют всё, что тут происходит...
   Они?
   О.Б.: ...у нас. Песни. Нет...
   Ну, пе... А, песни! Ну, понимаешь...
   О.Б.: Вот, и я это гово... имею в виду то, что — как сказать?..
   Ну, Оксана - ну, естественно! Понимаешь, в чём дело: я никогда не... не... не... не думал, что я буду писать песни. Я писал стихи.
   О.Б.: Да, вот — как?..
   И я однажды услышал, как поёт Окуджава Булат — на магнитофонах на плохих. И... и меня прям, знаешь, как, вот... как прозрение было. Я понял, что можно ещё усилить впечатление от своих стихов, от того, что ты хочешь сказать, если ты и им ещё одну грань придашь — музыкальную окраску, — понимаешь? — и поэтому... Э... Или ритм просто чистый. Ну, с гитарой, потому что это просто проще — всегда с собой. Не обязательно рояль — я играл на пианино, там, когда был мальчишкой. Но гитара мне показалась более демократичным инструментом. Все бренчали в подворотнях. Я начал со стилизаций — таких, вот, как... так называемые, как их теперь называют — мои "блатные" песни первые. Нет, они не были блатными песнями! В них было просто... очень бесхитростная идея, которая... была тогда тоска по чему-то другому, что существует на эстраде. Вот, как бродило в... в людях! — вот, хотели такого простого общения, доверительного разговора. Булат начал... он когда... Хотя он совсем почти не писал дворовых песен — одну-две... А я — так я вырос во дворе и был более поздним мальчишкой, послевоенным... Он-то уже был взрослым человеком и войну прошёл. А я вот это вот попы... вероятно, оставил в этих песнях вот эту вот такую, может быть, псевдо-романтику, но вот эту вот н... неприкаянность этих м-м... мальчишек, юношей, пацанов, девушек... Знаешь, так... такая... такое брожение и... А разговор был очень простой — там была всегда одна идея, очень простая. Почему называют, там, "блатные песни" или что? — потому что человек находится где-то там, предположим, там, в заточении и хочет на свободу или хочет к своей любимой девушке и снова её увидеть, а ему не дают. Очень чистая и чёткая драматургия. И в них всегда есть... определённое было намерение. Даже в тех блатных песнях классических — из-за чего они такие печальные и рвут душу? — настоящие хорошие образцы этих песен, которые называются "блатными". Это — неправда, это — просто дань времени тому, когда всё это было. Они... в них есть очень простая форма при чёткой-чёткой идее и мысли. Я это взял, — просто вот эту вот манеру, — и стал в ней работать. А гитара была самым подходящим инструментом для этого.
   Потом из-за этого меня часто упрекали в том, что у меня примитивные э... мелодии и ритмы, — и писали большие композиторы, такой прям чуть ли не крестовый поход объявили, такую войну, — в основном, имея в виду меня, потому что как-то случайно случилось, что эти песни стали страшно популярными, моментально причём — мгновенно всё вытеснили, — как и по сей день, в общем. Поэтому, значит, они все, не... не говоря о фамилии, не называя, всё адресовали впрямую ко мне, говоря о хриплом голосе, о нарочито примитивном ритме.
   Но самое удивительное, что — вот, они писали "нарочито", а я, правда, нарочно это делал. Потому что более сложную мелодию, вероятно, я могу написать, потому что я — полуграмотный музыкальный человек. Но мне это даёт некоторые плюсы — я не нахожусь в шорах в каких-то, — понимаешь? — как у лошади: только вот — туда. Так как я — человек, не связанный, не скованный музыкальной грамотой, то я могу, наверно, прорываться в какие-то более, там, сложные музыкальные ходы, неожиданные. О чём, кстати, некоторые композиторы и говорили, что при кажущейся примитивности мелодий и ритмов моих, — там, Щедрин Родион говорит, что он счит... считает, что это э... какое-то своеобразное явление, что это так должно быть. А, потом, я никогда в отрыве не говорил, там: "музыка моих песен", "тексты песен", — я считаю, что это вместе. И, потом, это — не песни, это — стихи, которые должны исполняться под гитару, под... под музыкальное сопровождение, — для того, чтобы ещё си... больше усилить впечатление от этих стихов, — понимаешь? А я потом бросил ведь — ты обратила внимание? — я куплетную форму бросил. Я очень быстро бросил припевы. Как у меня было двенадцать лет — "А на... на нейтральной полосе цветы необычайной красоты" везде. Я это потом бросил, я стал просто петь чистые стихи, делая на них, там, какую-то основу музыкальную.
   О.Б.: Да, и, тем более, там всегда есть сюжет, и всегда ты берёшь какую-то маску на себя персонажа.
   Да, это тоже. Но это, видишь...
   Дитмар Хохмут (далее Д.Х.): Специальный поступок такой...
   ...это — безусловно, пото... это из-за того, что я — актёр. Мне проще, понимаешь, э... писать от имени разных людей, в которых есть обязательно какой-то процент, большой или маленький, меня — конечно, моих мыслей, моих впечатлений. Но форму я беру друг... того человека и... и я всё-таки пытаюсь влезть в его... в его шкуру и пожить его жизнью чуть-чуть. Поэтому даже многие люди думают, что я, там, был шофёром, матросом, лётчиком, сидел обязательно... ну, почти — многие люди.
   О.Б.: Да, знаю, знаю!.. -
   Из-за того, что — не то, что, там, я какие-то точно детали выписываю или знаю блатной жаргон, — нет, а что я строй этого человека пытаюсь угадать, — понимаешь? — влезть в его шкуру. Возможно, мне это... это — одно из самых основных причин... одна из самых основных причин, из-за чего они так популярны, — что люди н... не чувствуют вранья, — понимаешь? А мне помогает, вот, об... как-то попытаться обойтись без вранья именно то, что я — играл, и у меня есть практика влезать... просто пожить чужой жизнью немножко, там, на сцене и в кино. И — как? — естественно. Вот, ты говоришь — сюжеты есть в этих песнях.
   О.Б.: Ну, кажись, всё... то есть, сюжеты входят в каждую, там...
   Сюжеты, да. Я вобще люблю сюжетные, я люблю маленькие новеллы. Я хо... я люблю, когда...
   Д.Х.: Баллады, да? Баллады.
   Баллады, да — ну, это я уж даже не знаю, как назвать. Я люблю, когда в них что-то происходит. Во-первых, я люблю очень, когда есть драматургия. Есть сила и контрсила. Или я... я против кого-то, или кто-то против меня, или два человека, так сказать, встретившиеся случайно, которые... между которыми обязательно есть столкновение — то есть, драматургия. Значит, это, может быть, маленькие пьески. Новеллы, но и пьески в то же время — там, я имею в виду, если есть драматургия, то это значит — маленькие драматические произведения. Например, м-м... песня э... "Я... я вышел ростом и лицом, спасибо матери с отцом..." — "Дорожная история" — когда два шофёра гонят машину на Урал, и их занесло снегом, и... они не знают куда... Ты не помнишь эти стихи, нет?
   О.Б.: Нет, не слышала...
   Ну, и один говорит, что надо... "глуши мотор", надо... "бросай к чёртовой матери машину!" А тот говорит ему: "Да что ты, подожди! Ещё же мы... не помираем!.." И тот его бросил. И почти у них дошло до того, что он уже... ну, готов был убить. И он ему сказал: "Уходи" — он ушёл. А потом кто-то... пришли, его спасли, там, вытащили. И он встретил его снова там, на базе, куда он пригнал машину... И тот пришёл — трясётся, испуганный. А он говорит: "Ну и что? Челове... человек есть человек. У меня снова далёкий рейс, я его опять возьму с собой, всё равно. Ну, — говорит, — мало ли? — была слабость..."
   Ведь там, понимаешь, даже, в общем-то, при всей такой жестокости, которая есть в этих песнях — они добрые в... в основном. Потому что я, наверное, всё равно... Хотя я много ненавижу и презираю в этой жизни и, естественно, в некоторых людях, но я, в основном, просто к такому... как к понятию, к человеку отношусь очень уважительно, — понимаешь? Вот, и поэтому мне как-то хочется всегда... они все, как ни странно... песни, даже печальные — все оптимистичные. Из-за того, что в них есть, что сам человек, даже где бы он не был — пьяный, внизу, валяющийся в... в вытрезвителе, где угодно, — но у него есть какое-то... даже когда над ним смеёшься.
   Вот, я, например, заканчиваю песню "Серёжа" почти на плачущей интонации. У них дружба есть между... между ними и выручка — он говорит ему, чтобы вместе как-то. Хотя, вот, так, это - довольно смешно, но и... а ведь всё равно печально! — понимаешь? И в то же время они какие-то не... всё-таки они — не омерзительные, — понимаешь? — там в них есть какие-то человеческие... хитрость какая-то, смекалка, понимаешь? Ну, одним словом, я... я люблю своих персонажей, даже если я их осуждаю. Но я их осуждаю, соболезнуя и за них переживая, — понимаешь? Я не равнодушен к ним, потому что они — половина меня, и половина других людей, и половина моих друзей.
   И ещё есть одна деталь, о которой ты, может, даже не знаешь и не спросишь. Я ведь все свои песни пишу для своих друзей, для определённой компании людей, никогда не имея в виду никого другого. Значит, начинал я писать — я просто как... как работа у меня была. Мы жили такой коммуной, у нас была компания очень интересных людей — года полтола... полтора-два года мы жили в одной квартире, потом в другой. Там были хорошие люди — там были Шукшин, Тарковский, Артур Макаров, писатель такой. И много людей пришлых. Был Лёва Кочарян, покойный ныне тоже, э... режиссёр. Ты не знала его. Ну, он снимал, как ассистент ещё по реквизиту, "Тихий Дон" у Сергея Аполлинарьича. А потом он уже стал снимать — он юрист по образованию — он начал снимать, даже в Одессе своё кино снял. Он умер от рака. Это — один из самых моих близких друзей был.
   Ну, у него вот там были - такая была компания людей, вместе мы крутились. Ещё там Миша Туманов, Володя Акимов, который щас... Вы знаете Володю Акимова ВГИКовского?
   О.Б.: Ага.
   Ну, Вы позже пришли учиться — он кончил режиссёрский... В общем, компания была очень приятная, и я писал, как работу, знаешь, там: в неделю — две песни. Потом приезж... им пел, ну...
   О.Б.: Им?
   Больше никому. Я никогда не предполагал и совсем не собирался в «великие». Просто Лёва когда-то меня записал на магнитофон, а потом ведь народ сам отбирает, чего ему хочется, чего нет. Вот. Хотя мне в ответ на это возражают очень часто, что народ и порнографию не прочь посмотреть, но я как-то считаю, что это не очень серьёзно. Хотя довольно ловко. Вот. Но, так как, в общем, получается, что слушают все... не токо слушают, а чего-то ищут в этом, пытаются найти все — начиная, там, от пьяных шоферО́в и кончая академиками, — я не думаю, что... Одним словом, я никогда к своим песням не относился как к делу профессиональному...
   О.Б.: Угу.
   — что я, как профессиональный поэт, пишу для народа и, значит, там, вот, это самое, такой ме...
   Д.Х.: Вещаю.
   ...вещаю, и некий мессия, — понимаешь? — то, что я говорю, абсолютно верно. Я про... повторяю, что я... я ведь очень часто много сомневаюсь в том, что я делаю, что это — несерьёзно и так далее... Ну, иногда у меня бывает настроение, когда мне кажется, что это нужно, что, там, людям хочется... они хотят... хочется слушать, чё-то они из этого вытаскивают, — тогда мне легче жить. А, в общем-то, я никогда не писал для... имея в виду эту гигантскую аудиторию, которую потом получил. Я писал для друзей и продолжаю писать для друзей. И бывает так, что я напишу, в пять часов утра разбужу свою жену — вот, ночью, в Париже — и по телефону ей прочитаю. А потом ко мне утром придут два-три моих друга — я возьму гитару и покажу им. И это для меня самое главное — вот, первые, вот, они придут, я им покажу, — понимаешь? Они меняются, мои друзья — их осталось меньше, прибавились, там, два-три новых. Но у меня есть круг моих людей, — пять-шесть человек, — которы... для которых... которых я имею в виду как моих партнёров, когда я буду им играть и петь, — понимаешь? Как моих слушателей, как — кто угодно... как моих оппонентов. Я больше никого не держу у себя в уме, поэтому мне так легко, в общем, обходиться с моими персонажами, строчками. Потому что я не по... во мне нету внутреннего редактора: что я должен это буду напечатать, что это сразу выйдет на аудиторию...
   О.Б.: Угу, угу.
   Это пра... А... Это первое. А, во-вторых, я никогда почти ничего точно не устанавливаю, кроме текста. Я работаю с белым листом, то же самое — и ручку держу в руках, понимаешь, и как э... Я не могу уже больше без листа писать. Хотя строчки крутятся — она там... песня живёт в тебе, пока ты ходишь, гуляешь... Или стихи — ты... ты их крутишь, все варианты прикидываешь... Вдруг тебе понравилась чуть-чуть идея, а потом она не идёт и никуда не развивается — и... и так, и... — ничего не выходит! И потом вдруг — бах! — через год она вернётся, ты сел, за пятнадцать минут её записал. И так... А уже ве... а уже ритм есть, уже в голове давно он вертится. Ты взял гитару, чё-то — ритм установил, три-пять аккордов, — я же очень примитивно играю на гитаре, — и так далее. А потом я начинаю, там э... спел ребятам один раз, другой, третий — и мелодия... Вот этого почти тоже никто не знает, — и те же самые композиторы, которые меня, там, когда-то клеймили, но теперь смирились мале́хо, хотя не очень тоже смирились, — но, во всяком случае, а... они не знают, что я не... я не пишу музыку как таковую. "Я написал музыку!" — я так никогда не говорю. И она у меня получается потом — через пятнадцать-двадцать исполнений сама по себе, и я отвечаю за то, что она оригинальна.
   Может быть, кажется, что все мои, там... многие мои песни похожи одна на другую, потому что я, там, беру характеры... нельзя же, там, спеть шестьсот песен — шестьсот разных людей. Есть какие-то повторы в характерах и так далее. Но, во всяком случае, я отвечаю за их первозданность. Это — моё, это я сделал. Это случилось даже иногда не... не из-за меня, а из-за моего контакта с моей аудиторией: сначала с друзьями, а потом с залом, на котором я пою. И если б можно было бы проследить, как она была... вот, записать, первый раз когда я её спел, и потом, когда уже выкристаллизовалась мелодия, то это — две абсолютно разных вещи, и иногда даже не токо по музыке, а и по смыслу, и по настроению — из-за того, что поменялась музыкальная канва. Понимаешь? Вот такие дела.
   О.Б.: А как ты относишься к Окуджаве?
    А я его очень люблю. Кроме того, что я его очень люблю, я... я из-за него... в общем-то, я ему обязан тем, что я начал делать такую же работу. А, в общем, в принципе, я даже тебе так скажу: я, пожалуй, его считаю единственным.
   Если говорить о других, — да, даже не называя фамилий, — к которым я... к некоторым отношусь с уважением, к некоторым — без уважения, некоторых считаю, что они вобще не должны это делать, потому что они очень всерьёз носятся со своим "творчеством". Не успел придумать — уже напечатал, записал, написал ноты, <откашливается> "я сегодня не в голосе, я не..." Знаешь, это тогда уже такая... работа такая, я её совсем... Понимаете? Нет, это, в общем-то, "одногодки": если не "однодневки", то, действительно — так, на маленький кусок. А Булат — это классика. И, — ты понимаешь, в чём дело? — ведь век другой! Раньше в девятнадцатом веке токо печатали, а теперь есть магнитофоны — это тоже литература.
   О.Б.: Угу.
   Так что это — литература, это — поэзия, только — из-за того, что так время движется. А, может быть, через э... в каком-нибудь, там, двадцать восьмом мы сможем общаться телепатически — и тогда что, где цензоры будут? Понимаешь? Так что "магнитофониздат", так называемый, — это не слово. Это такое считается запрещённое слово — это всё чушь. Что значит "магнитофониздат"? Это — люди хотят слушать, и более оперативней, чем с редакцией, скажем, вот и всё. Я совсем не считаю, что только из-за того, что — "Ах, нельзя печатать!" Да ничё подобного! Я б мог найти сто пятьдесят — двести произведений, которые можно печатать. Но они так долго будут решать, так долго будут обсуждать, мусолить строчки, высасывать и выискивать блох, и говорить, что "там чего-то есть!", когда там... Там есть то, чего есть — и ничего другого! — понимаешь?
   О.Б.: Угу.
   И я фигу в кармане не держу. Я говорю: "Что вы ищете фигу? И так уже там всё есть! Подтекст? — вы его видите, я его написал! А что вы там ещё чего-то такое, что я там какую-то фигу — да нету фиги! Я — сказал, в этой вещи написано: "Я не люблю это и не люблю это!" — почему её нужно корёжить, коверкать, там? Какой намёк, где намёк? Там всё написано, в этой вещи — и за словами, и самими словами. Вот и я думаю, что когда-нибудь мы бу... сможем вот так вот общаться в поэзии когда-то через какие-то маленькие аппаратики, — понимаешь? И это тоже будет литература — почему бы...? — токо по-другому сделанная, не... не зафиксировано это книгой. А иметь дело — в общем-то, я нескоко раз рыпнулся <неразборчиво> и понял, что я вот так много теряю времени, что лучше я за это время чё-нибудь напишу новое, чем шляться по редакциям для и... - понимаешь?
   О.Б.: Угу.
   И тут ещё такая е... и... я... тут ещё такая, Оксана, вещь. Есть люди, которые — правда, хотят, чтобы это было, и хотят помочь, и редактора́, и очень хотят это напе... Но они сами уже находятся в таких рамках, что они не могут не редактировать, не... чё-то не подозревать, не вытаскивать строчки, не... не "работать с автором" — они обязательно всё это должны делать! — понимаешь? Всё должны править. Потому что они уже такую профессию имеют — глупую странную профессию "редактор", который должен заниматься токо корректурой, там: исправить где запятую, где чего, в общем. Да и то — нет, потому что поэт может поставить запятую, где хочет.
   О.Б.: Да.
   Ну, вот. И в результате получается, что, там, я написал... на второй день после того, как умер Вася, я приехал в Москву и написал стихи и принёс... у меня взяли в "Аврору" их. И потом я приехал через... буквально через месяц — и мне присылают их вот в таком виде: "Все ваши стихи, которые вы прислали". Во-первых, их раз в пять меньше. И потом — самое главное, ради чего я э... их писал, — этого нету ничего. Конечно, я отказался. А дальше начинаются какие-то странности — там люди из хороших побуждений из "А..."... из "Авроры" отдали вот в этот альманах поэзии, и кто-то их взял, без меня напечатал, думая, что я буду счастлив, не зная, что это уже не тот вариант. И теперь по... и, значит, попали в этот альманах, там, — стихи, кото... под которыми я бы не подписался без первых четырёх строф.
   О.Б.: Угу.
   Вот, такие истории. Поэтому я бросил издания эти с печатанием для... и неважно, если иметь в виду то, что я вам сказал, вот, недавно — что я имею в виду своих друзей: людей, которых я люблю, доверяю, которых я выбрал себе в друзья — значит, себе в судьи и себе в адвокаты. Это — люди, которым я пишу. Ну, а если уже расширенно говорить и обобщать, то, значит, — вот, их шесть да семь, так скажем, а потом оказывается, что их больше, это уже независимо от меня.
   О.Б.: Угу.
   Ну, вот какие есть дела.
   О.Б.: Ты выступаешь иногда?
   Я выступаю, но опять, Оксана, это так... Я выступаю, выступаю. Иногда у меня аудитории по пять тысяч человек, я по четыре-пять раз в день пою в других городах. Но это опять же из-за того, что там где-то нужно какой-то филармонии "погасить картотеки" — ну, всякие такие дела. И потом, понимаешь, э... я выступаю "номером", я имею право, как актёр. Потом, я выступаю от "Знания" — я там... вроде бы, я... У меня есть такая лекция — ну, не как... Я, в общем, делаю такую лекцию, она называется "Песенная поэзия в театре и кино".
   О.Б.: Угу.
   И я просто — свои мысли о том, какое место должна песня... какую она должна нести нагрузку, почему она существует, что она делает в спектакле, как она работает в кино, для чего она нужна, как она может сократить время, там... Начал петь "Если друг оказался вдруг..." — они уже на вершине, прошло десять часов, а я спел две минуты песню, и не надо писать: "Прошло десять часов". Понимаешь? Есть такие: и просто как бы вставной номер, а в то же время — протяжённость во времени. И... ну — много, много. Я знаю, как и в каких ипостасях работает стихи и музыка или песня просто в театре и кино. И я об этом рассказываю и   иллюстрирую это песнями своими. Понимаешь? Такую форму мы придумали, потому что довольно долго я убеждал, что нужно, в конце концов, мне как-то... Но пока это всё — глас вопиющего в пустыне. <Смеётся> Все говорят вот это: "Безусловно!" — говорит. Ну...
   О.Б.: Кстати, насчёт кино. Как-то вот... Я, правда, ещё не посмотрела фильмов некоторых, а что смотрела, показалось не очень удачным для вас... для тебя, вот, там...
   Какие?
   О.Б.: Это "Вертикаль". Вобще... там же, собственно, ролей вобще не было...
   Ну... ну, что там...
   О.Б.: Ну, расскажите сами.
   Какие я люблю?
   О.Б.: Где вы...
   Ну, "Плохой хороший человек" Хейфица...
   О.Б.: Ах, да! Это я люблю.
   ...вот, я люблю, там.
   О.Б.: Ах, "Четвёртый" ещё там был!
   Да нет, просто так... Работа-то неплохая, но, к сожалению, очень по режиссуре это было не продумано...
   О.Б.: Не очень выразительная там режиссура...
   ...ужасно, совсем это было скучно.
   О.Б.: Нет, я говорю: даже и в "Плохом хорошем человеке"...
   Ну, почему "не очень выразительная"? Там есть ка... Нет, ну — видишь, в чём дело, — я не говорю... я же не могу судить, там, как я работаю, игра... И потом — я не люблю слов "как я играю", я это презираю в себе — "игрока", понимаешь, на сцене такого. Нет, как там я работаю, чего я там делаю, чего я хочу — если это немножко вышло, это мне хватит. Мне даже неважно, там — как я сказал и как я схо... Мне это... меня не интересует "играть" — понимаете?
   О.Б.: Нет, я понимаю, но просто в театре ты — очень яркая индивидуальность...
   Ну, это шеф виноват, он как-то...
   О.Б.: ...а в кино... Всё виноват! — слава богу, что есть...
   Ну, я именно это и имею в виду.
   Д.Х.: Нет, у нас-то там немножко по-другому: что сделал сам...
   Оксана, пойми меня, — ну, что я тебе буду говорить? — ты же не маленький ребёнок, ты понимаешь, что, то, что я хочу, у меня не всегда получается. У меня есть масса вещей, которые я мог бы сделать, и которые мне просто, там, люди, которые отвечают, там, за кино, — они просто меня не <неразборчиво>, хотя для меня было бы... Всё. Из-за этого у меня, там, пять-шесть работ нету, которые могли бы стать основными. Мои утверждения каждый раз происходят бог знает где, — даже в того же "Арапа Петра Великого".
   О.Б.: Да, ага.
   Правду говорю! Ну, сколько было вот так: "Нет!" — и всё! Да, что там, собственно? — оперетка...
   Д.Х.: Там ничего нет...
   Вобще, ну, просто — я говорю. Нет, у меня были роли замечательные, которых вы тоже не... не видели и не знаете. На "Служили два товарища" у меня была блистательная совершенно работа. "Служили два товарища".
   О.Б.: Я смотрела...
   Ну, это ты не смо... то, что ты смотрела — это...
   О.Б.: А, "Служили два товарища" — это который...
   Нет, это Фрида и Дунского сценарий прекраснейший был. Снимал Женя Карелов. Просто у меня половина материала ушло под ножницы...
   О.Б.: Так что, я там совсем не помню...
   Ну, как не помнишь? Если ты Карела помнишь.
   О.Б.: То есть, их? А, да.
   Белого офицера я играл, поручика Брусенцова.
   О.Б.: Ах, да, офицера я помню.
   Но дело в том, что просто так, как получился перевес, когда посмотрели, они вынуждены были убрать самое основное, из-за чего я согласился сниматься в этой роли. "Нет, это..." — так: чик-чик-чик-чик!.. Поэтому... Ну, "Интервенция" у меня была какая-то работа неплохая... Да нет, ещё чё-то было хорошее!..
   О.Б.: А ты вобще хотел бы работать в кино, как...?
   Наверное, хотел бы. Я думаю, что я хотел бы сам написать, сам поставить, сам сыграть. И, ты понимаешь, меня настолько... у меня настоко нету киношного тщеславия, я так равнодушен к тому, буду я сниматься или нет, меня совсем не интересует... Все очень хотят актёры сниматься — я совершенно не хочу сниматься. Хотя я совершенно не против сниматься в интересном кино... Но вот просто сниматься — я не хочу больше. Я хочу работать кланом, со своими друзьями, где мы будем вариться в общем котле, ругаться, спорить, придумывать, э... что бы... — ну, одним словом, творить, а не заниматься ремеслом. Я ремесло не выношу больше, — понимаешь? — как ремесло. Мне иногда хочется в середине "Гамлета", когда не идёт спектакль, когда нету... не понимаешь, что не... не... даже... даже и аудитория чувствует, что половина людей ничего не понимают и не хотят этого видеть, из-за любопытства пришли — и такое бывает отчаянное настроение, что ты лицедействуешь там, как клоун, когда... что хочется взять, в середине спектакля выйти и сказать публике: "Извините, я больше не хочу" и уйти. Понимаешь, я не люблю это больше как профессию, как... как, вот... вот, такую, ну, что ли... Но, э... понимаешь, очень, ну, во многих вещах творчество ушло — и в театре, и в кино, и... Творчество, — творчество, авторство, — самое главное, что есть в... вобще в искусстве. Авторство! — чтобы человек сам, личность, — чё он сам-то сюда принёс? Или исполнители — либо такие постановщики, тоже, в общем-то, исполнители чьи-то.
   О.Б. Угу. А ты б хотел у кого-то сниматься здесь? У кого, вернее, из режиссёров?
    Да, у меня есть, у меня есть, я тебе вчера начал говорить. Я бы хотел сниматься у Андрея Тарковского, но у нас с ним в начале нашей судьбы произошли некоторые кон-флик-ты, в основном касающиеся, там... Я сказал, что... "Знаешь что? Чтобы нам не портить отношения дружеские, давай не будем работать вместе" — я когда-то сказал. Я с ним работал и должен был у него сниматься в... для меня была написана роль в... в "Рублёве", и сделать с ним радио — и всё мы прекратили, и больше никогда не работали.
   О.Б.: Угу.
   Вот. Но я бы хотел у него работать, безусловно. Безусловно — потому что и мне очень близко э... всё то, как он думает, чего он от этой жизни хочет, как он... Вот. И я б у него... просто теоретически я хотел бы у него работать. Я бы практически хотел бы работать с Элемом Климовым — из наших.
   О.Б.: Угу.
   Мне тоже — вот эта вот его фантасмагоричность и такая... то, что он всё с ног на голову, понимаешь. Он... он — автор, действительно. <Шмыгает носом> У него свой глаз хороший, — злой, комедийный очень такой. И в то же время он очень любит каких-то своих героев, умеет очень про них рассказать хорошо. Ну, там, ещё два-три человека... Может быть, Лари... с Ларисой Шепитько — она хорошо работает с людьми, говорят. Опять же, если б я работал кланом, если б я ощущал, что я там уже так же на равных — в том смысле, что я не выполняю чью-то волю, а что я являюсь... ну, я варюсь вместе с ними, мы вместе делаем дело. Я понимаю, что есть личность, которая организует, как Феллини — у него актёры все приходят на площадку и сидят, — а вдруг они ему понадобятся? — хотя они не нужны. Или у Бергмана не заключают договор его любимые актёры, думая, что: "А вдруг он будет снимать кино в июле, и, может быть, я ему понадоблюсь?" — и отказываются от других ролей. Вот, это для меня критерий.
<Стук в дверь>
   Да!
   <Гость>: Здрассьте!
   Вот, а у... из тех, у кого бы я хотел сниматься там - я ужасно люблю, что делает Полански Роман и хотел бы у него, но у него — видишь, какая история щас? Так что это, наверное, неосуществимо.
   О.Б.: Роман сидит.
   Хотел бы, наверное, с Бертолуччи работать, с Феррери — из европейских.
   О.Б.: А ты знаешь его, Бертолуччи?
   Знаю.
О.Б.: Как? По..?
Нет, немножко. С Милошем Форманом, безусловно.
   О.Б.: Ты был знакомым?
   Знаком, да. Ну, в общем, есть несколько человек, с которыми бы я хотел работать. Я, может быть, хоте... хотел бы оди... один спектакль сыграть у Брука, может быть, из... из театральных. Хотя уже — меньше, — понимаешь? Потому что Любимова мне хватит вполне, так что — чего уж тут? — от добра добра...
   О.Б.: То есть с Любимовым продуктивное время было?
   Да ну конечно! Так это можно судить даже по тем же песням, о которых ты затеяла разговор - что в начале это было, так сказать, такие "выходы из двора" все, а потом они все всё равно как-то... всё это преобразовалось и обострилось очень. Из-за того, что... Даже не токо из-за него лично, хотя он имел и имеет свою позицию очень твёрдую, которую я приветствую и поддерживаю — и в жизни и в искусстве. Он лично сам, конечно, произвёл на всех нас колоссальное впечатление, потому что мы — и подчинённые его, и младшие товарищи, и он нас учил, и... и всё-всё вместе. Потом, он — наш работодатель.
   О.Б.: Угу.
   Вот, а ещё из-за того, что люди, с... которыми был окружён театр с самого начала, это были просто... некоторые из них были безукоризненны в смысле своего поведения в жизни и достойно очень себя... почти все очень достойно себя вели, за малым исключением. Ну, в общем, это были люди... кроме того, что они были образованные, интеллигентные люди, но они все тоже имели позицию в жизни и в искусстве, которая мне нравилась, — и не токо нравилась, — которая какое-то на меня влияние оказывала, и я хотел не токо подражать — во всяком случае, тоже иметь такую же — свою, но, во всяком случае, такую же.
   О.Б.: Угу. Я хотела ещё спросить. То есть, Любимов... ты сказал, у тебя такое сильное формирующее влияние. Или ты пришёл к нему уже со своей позицией?
   Да нет — ну, как, что значит "формирующее"? — я даже не знаю.
   О.Б.: Нет, ну,
   Нет, Оксана, это не... не...
   О.Б.: Ты был для него "мальчиком" или уже...?
   Да нет, я уже чё-то делал - уже, там, я чё-то работал, чё-то писал... Нет. Ну, — как? — ну, всё равно "мальчиком", конечно. Но я тебе уже объяснил, — ну, это... это... то, что я сказал о нём, это и на этот вопрос ответ. Конечно, безусловно — э... я формировался под его влиянием — дальше. Но я уже как-то и... чё-то такое формировал и раньше <смеётся> — во дворах, там, и с голубями, и со своими проблемами, и среди своих друзей образовывался и формировался.
   О.Б.: Сам себя <неразборчиво>?
   Ну, не сам себя. Меня друзья, может быть, <неразборчиво> все мои старшие... которые всегда были старше. <Шмыгает носом>
   Д.Х.: И нет...
   Ну что, хватит тебе? Я наговорил сегодня на разговор.
   Д.Х.: Смотри там...
   О.Б.: Сейчас, секундочку. Извини, пожалуста.
   Ну, посмотри, посмотри, посмотри. Загляни в бумажку.
   О.Б.: В бумажку, да. <Пауза> Угу.
   Д.Х.: Тебе в кино, наверное, ещё такое дело, что там, наверно...
   ГОЛОС: Совсем как скажут...
   Д.Х.: ...тех фильмов, что мы видели... там было... вообще нет авторства оста... оставлено актёру?
   Ну, там это кое в чём было, но на таком... ну, на таком материале, что... Конечно.
   Д.Х.: Там этот арап... арапчонок... Не было... Намазали и всё.
   Намазали, да?
   Нет, ну, опять же,
   Д.Х.: Мы... мы, в общем, надо ещё поговорить.
   Ди... Дитмар, тут ещё пойми — между замыслом и разговорами — предварительными, товарищескими — с режиссёром и так далее, и тем, когда это начинает воплощаться, и когда это уже закончено, есть такая гигантская пропасть между этими... между тем, о чём мы говорили и что мы хотели вначале сделать, и из-за чего я подписался на это дело. И потом, когда мы начали снимать, — не начали, а токо приступали! — я вдруг понял, что это идёт совсем в другую сторону и начал ругаться. Потом почему-то по ложным таким дружеским   соображениям решил это делать. А когда это... уже снимались — ну, достаточно тебе сказать, что я с Миттой больше не общаюсь почти <шмыгает носом> — можешь себе представить? — после такой работы. Потому что он-то думает, что он сделал грандиозное для меня какое-то дело — картину смотрели, там, семьдесят миллионов человек, всё... Он, конечно, в основном, считает, что — из-за того, что он хорошо срежиссировал. Вот. А... ну, а, в общем-то — ни черта из того, ради чего мы делали. В общем-то, идея какая была? — что даже ж за малейшее ослушание и преступление — как бы, так... так называемое преступление, с официальной точки зрения, неподчинение, вот, такое, — следует совершенно идентичные во все времена наказания, когда у человека отнимают всё потихоньку — сначала работу, дом, заработок, друзей, всё — из-за вот такой ерунды. Вот ради чего мы хотели делать это кино, — понимаешь? — вот как... ради чего было. Там уже — жик! — подумаешь! Ну и что?
   О.Б.: Чернила... смоем.
   Но, в принципе — это так. И так, кстати, как ни удивительно — так и есть! Ведь Александр Сергеевич там написал, правда, историю женитьбы, там, его на этом... Но у него этого... очень явно всё. Он сказал: "Не хочу жениться, потому что, — он говорит, — она меня не любит". — "Да ты что! Попал бы в эту страну, он говорит, скажут здесь: не хочешь — ну, пошёл вон!" <Откашливается> Вот такие вот дела. "Ну, я, — говорит, — сделал оперетту "Табачный капитан" вторую". И когда я ему сказал: "Слушай!.." — я говорю... Я посмотрел по телевизору "Табачный капитан", я говорю Митте... я говорю: "Да ты что, с ума сошёл? — говорю. — Это же почти наш сценарий!" — Он говорит: "Да, а ты что думал? А ты что думал? А почему я Петра гримирую как Симонова? А кто мне даст?.." — и так далее. Вот, они начинают разговоры — кто у них что... И то у него какие проблемы были — ой, боже! — чтобы, не дай Бог, от общепринятого образа Пётр не отступил, чтоб были хорошие офицеры и написана была сцена, которая... где офицеры говорят, как они будут чё-то строить, там... То есть, это — "Ну, чего рассказывать вам? — вы знаете, де, что такое кинематограф!" — что, в общем, "хотелось бы, чтоб было побольше искусства, — всем им, вместе взятым, — но надо и меру знать!" Ну... — Конечно, в кино — ну что ж? — вот, я сказал: я бы хотел бы работать с друзьями или по своим каким-то...
   Д.Х.: А есть что-нибудь такое?
   О.Б.: А у тебя есть? У тебя есть какой-то?..
   Да есть кой-чё..!
   О.Б.: Да?
   Е-е-сть! <Смеётся> Корешки. А, может, будет ещё. Придумаем.
   О.Б.: А кто на тебя оказал влияние, кроме друзей? Отец, например, твой?
   Нет. Совсем. Ни отец, ни мать — ну, вот, она такая вот... Дядя, может быть, мой покойн... покойный, который был, так... был про... ну, так, просто, очень такая яркая личность.
   О.Б.: А ты вырастал в Москве, после <неразборчиво>?
   В Москве. Я — кровный московский мальчик, дворовый...
   О.Б.: У. Угу.
   Д.Х.: В каком месте, какой район?
   Район Малюшинки.
   ГОЛОС: "Где твои шестнадцать лет"?
   "На Большом Каретном". <Смеётся> Большой Каретный, — такой был переулок, — улица Ермоловой, около Центрального рынка. Там, где тюрьма малолеток была.
   О.Б.: Это тоже?
   Нет, это я... это отдельно расскажу — просто там... там была тюрьма, в которой малолетние преступники содержались такие... — такая была. И она выходи... её окна выходили прямо на нашу школу. <Смех> То есть, они там — бывшие школьники смо... смотрели на настоящих.
   ГОЛОС: Как комедию.
   <Откашливается> Не смешной этот район был. А потом я... м-м... Проспект Мира, вот, и Первая Мещанская, и Переяславка — вот этот район мой. Но это — совсем в раннем детстве. До... до шестнадцати... до... до шестнадцати лет я там жил, до семнадцати.
Д.Х.: Начал писать в двадцать четыре, да?
   А?
   Д.Х.: В двадцать четыре начал писать...
   Нет...
Д.Х.: ...в двадцать пять - да?
   Я писал всегда, я пацаном писал. У меня первые стихи, когда мне было восемь лет: "Огни, огни, а над Кремлё..." Нет!
                            Салют, салют, а над Кремлём
                            Огни летят струёй,
                            И сверху вниз они скользят
                            Сверкающей волной.
   Видишь, как... какое содержательное стихотворение? "Сверкающей волной"! Да нет, я не ле... я писал всегда. У меня такие... такие целые большие тетради есть всяких экзерсисов — в школе, там... в училище.
   О.Б.: А ты рано ушёл из дома, если жили такой коммуной.
А, в общем, почти никогда дома и не жил. А там так получилось: мои родители не жили вместе — я, там, то у матери, то у отца, а... а он был в другом городе — ну, в общем так... Ну, я, в общем, вырос у друзей у своих. Вырос, действительно — потому что я с двенадцати лет уже всё время был у них. — Вот. Ну, хватит.
   Д.Х.: Пока и хватит, да?
   О.Б.: Спасибо.
   Оксана, я тебе так много на... наговорил...
   О.Б.: Да. Я...
   ...что я думаю, что ты можешь сделать из этого много статей. <Смеётся>
   О.Б.: Книгу.
   В основном, я думаю, для друзей. Да?
   О.Б.: Угу.
   Ну, хорошо.
   Д.Х.: Всем спасибо.
   О.Б.: Спасибо тебе, Володя!
   Не за что!
   О.Б.: Замечательно.
   Да не за что! А чё ты хочешь дать...?
<—


На первую страницу \| К оглавлению \| сайта

	Последнее обновление: 12 февраля 2025 г.	+
Владимир Высоцкий Vladimir Vysotsky Vissotski Vissotsky Visocki Visotski Visotsky Visotskiy VVysоckij Wladimir Wysotsky Vysockij Vysockiy Vysotski Vysotskij Vysotsky Wisocki VVysockij WSVVb1SS0CKiY