- Back - Код: 01_0286
Владимир Высоцкий
23 марта 1976 года.
г. Москва /ул. Чкалова, 76/ Театр драмы и комедии на Таганке,
запись спектакля "Вишнёвый сад".

Оцифровка - Николай Цанков /Болгария/
Длительность записи: 1 час 49 минут.
                                         ДЕЙСТВУЩИЕ ЛИЦА:
 Раневская Любовь Андреевна, помещица.
Аня, её дочь, 17 лет.
Варя, её приёмная дочь, 24 года.
Гаев Леонид Андреевич, брат Раневской.
Лопахин Ермолай Алексеевич, купец.
Трофимов Пётр Сергеевич, студент.
Симеонов-Пищик Борис Борисович, помещик.
Шарлотта Ивановна, гувернантка.
Епиходов Семён Пантелеевич, конторщик.
Дуняша, горничная.
Фирс, лакей, старик 87 лет.
Яша, молодой лакей.
Прохожий.
Начальник станции.
Почтовый чиновник.
Гости, прислуга.   
          Действие происходит в имении Л. А. Раневской. 
                                     Действие первое.
<Комната, которая до сих пор называется детскою. Одна из дверей ведёт в комнату Ани. Рассвет, скоро взойдёт солнце. Уже май, цветут вишневые деревья, но в саду холодно, утренник. Окна в комнате закрыты>  
<Входят Дуняша со свечой и Лопахин с книгой в руке> 
<Звучит песня>  
   ЛОПАХИН: Пришёл поезд, слава богу. Который час  
   ДУНЯША: Скоро два. <Тушит свечу> Уже светло. 
   ЛОПАХИН: Это на сколько же опоздал поезд? Часа на два по крайней мере. <Зевает и потягивается> Я-то хорош, какого дурака свалял! Нарочно приехал, чтоб на станции встретить, и вот проспал… Хоть бы ты меня разбудила.  
   ДУНЯША: Я думала, что вы уехали. <Прислушивается>  
   ЛОПАХИН <прислушивается>: Ну что ты, багаж получить, то да сё... 
<Пауза> 
   Любовь Андревна прожила за границей пять лет, не знаю, какая она теперь стала… Хороший она человек. Лёгкий, простой человек. Помню, когда я ещё мальчонком был лет пятнадцати, отец мой покойный – он тогда здесь на деревне в лавке торговал – ударил меня кулаком по лицу, кровь пошла из носу… И... И Любовь Андревна, как щас помню, такая ещё молоденькая и такая худенькая, подвела меня к рукомойнику, вот в этой вот комнате, детской. «Не плачь, говорит, мужичок, до свадьбы заживёт…» 
<Пауза> 
   Мужичок… Отец мой, правда, мужик был, а я вон в белых башмаках, дав белой жилетке. Со свиным рылом в калашный ряд. Только что вот богатый, денег много, а если подумать и разобраться, то мужик мужиком… <Перелистывает книгу> Читал вот книгу и ничего не понял. Читал, уснул. Да, читал и заснул. 
<Пауза> 
   ДУНЯША: А собаки всю ночь не спали, чуют, что хозяева едут. 
   ЛОПАХИН: Да что ты, Дуняша, такая? 
   ДУНЯША: У меня руки трясутся. Я в обморок упаду. 
   ЛОПАХИН: Больно ты нежная, Дуняша. И одеваешься, как барышня, и причёска тоже. Так нельзя. Надо себя помнить. 
<Входит Епиходов с букетом: он в пиджаке и в ярко вычищенных сапогах, которые сильно скрипят; войдя, он роняет букет> 
   ЕПИХОДОВ <поднимает букет>: Садовник прислал, говорит, в столовой поставить. <Отдаёт Дуняше букет> 
   ЛОПАХИН: Ну... И квасу мне принесёшь. 
   ДУНЯША: Слушаю. <Уходит>   
   ЕПИХОДОВ: Сейчас утренник, мороз три градуса, вишня вся в цвету. Не могу одобрить нашего климата. <Вздыхает> Не могу.  
   ЛОПАХИН: Почему?   
   ЕПИХОДОВ: Наш климат не может способствовать в самый раз. Вот, Ермолай Алексеич, позвольте присовокупить, купил себе третьего дня сапоги, а они, извольте видеть, так скрипят, что нет никакой возможности. Чем бы смазать, а? 
   ЛОПАХИН: Да, отстань ты. Надоел. 
   ЕПИХОДОВ: Каждый день со мной какое-нибудь несчастье. Я не ропщу, привык, даже улыбаюсь. 
<Дуняша входит, подаёт Лопахину квас> 
   Я, пожалуй, пойду.
   ЛОПАХИН: Угу...   
   ЕПИХОДОВ <Натыкается на стул, который падает> <Как бы торжествуя>: Видите, какое обстоятельство, между прочим… <Уходит> 
   ДУНЯША: Ермолай Алексеич, а мне признаться, Епиходов предложение сделал. 
   ЛОПАХИН: А... 
   ДУНЯША: Не знаю уж как… Человек он смирный, но только как начнёт говорить, ничего ж не поймёшь. И хорошо, и чувствительно, только непонятно. Мне он как будто и нравится. Он меня любит безумно. А человек он несчастливый, каждый день что-нибудь. Его так и дразнят у нас: двадцать два несчастья…   
   ЛОПАХИН <прислушивается>: Вот теперь, кажется, едут… Вон, едут, едут, в самом деле. 
   ДУНЯША: Едут, Ермолай Алексеич!
   ЛОПАХИН: Да. Ну...  
   ДУНЯША: Взволновалась я. Что это со мной, Ермолай Алексеич, похолодела вся. 
   ЛОПАХИН: Иди, иди, иди, иди, встречай.  
   ДУНЯША: <Неразборчиво>  
   ЛОПАХИН: Узнает ли она меня? Пять лет не видались. 
<Слышно, как к дому подъезжают два экипажа. Лопахин и Дуняша быстро уходят. Сцена пуста. В соседних комнатах начинается шум. Через сцену, опираясь на палочку, торопливо проходит Фирс, ездивший встречать Любовь Андреевну; он в старинной ливрее и в высокой шляпе; что-то говорит сам с собой, но нельзя разобрать ни одного слова. Шум за сценой всё усиливается. Любовь Андреевна, Аня и Шарлотта Ивановна с собачкой на цепочке, одетые по-дорожному. Варя в пальто и платке, Гаев, Симеонов-Пищик, Лопахин, Дуняша с узлом и зонтиком, прислуга с вещами – все идут через комнату> 
   АНЯ: Мама, ты помнишь, какая это комната? 
   РАНЕВСКАЯ <радостно, сквозь слёзы>: Детская! 
   ВАРЯ: Господи, как холодно, у меня руки закоченели. <Любови Андреевне> Ваши комнаты, белая и фиолетовая, такими же и остались, мамочка. 
   РАНЕВСКАЯ: Детская, милая моя, прекрасная комната… Я тут спала, когда была маленькой… <Плачет> И теперь я как маленькая… <Целует брата, Варю, потом опять брата> Варя, по-прежнему, на монашку похожа. И Дуняшу я узнала… <Целует Дуняшу> 
   ГАЕВ: Поезд опоздал на два часа. Каково? Каковы порядки? 
   ШАРЛОТТА <Пищику>: Моя собака и орехи кушает. 
   ПИЩИК <удивлённо>: Вы подумайте! 
<Уходят все, кроме Ани и Дуняши> 
   ДУНЯША: Заждались вас… <Снимает с Ани пальто, шляпу> Радость моя, моя милая, мой светик, солнышко моё… Вы уехали в Великом посту, тогда был снег, был мороз, а теперь?  
   АНЯ: Я не спала в дороге четыре ночи. Теперь озябла очень.     
   ДУНЯША: Я скажу вам щас, одной минутку не могу утерпеть… 
   АНЯ <вяло>: Опять что-нибудь… 
   ДУНЯША: Конторщик Епиходов после Святой мне предложение сделал.
   АНЯ: Всё про одно.  
   ДУНЯША: Не знаю уж как. 
   АНЯ <поправляя волосы>: А я растеряла все шпилечки… <Она очень утомлена, даже пошатывается> 
   ДУНЯША: А он меня любит! 
   АНЯ <глядит в свою дверь, нежно>: Я дома! Дома! Комната моя, окна мои, как будто я никуда не уезжала.  Дома! А завтра утром встану, побегу в сад… Если б я могла уснуть! Всю ночь не спала, томило меня беспокойство. 
   ДУНЯША: А третьего дня Пётр Сергеич приехали. 
   АНЯ: Петя? 
   ДУНЯША: В бане спят, там и живут. Боюсь, говорит, стеснить. <Взглянув на свои карманные часы> Надо бы его разбудить, да Варвара Михайловна не велела. Ты, говорит, его не буди. 
<Входит Варя, на поясе у неё вязка ключей> 
   ВАРЯ: Дуняша, кофе поскорей… Мамочка кофе просит.
   ДУНЯША: Слушаю. <Уходит> 
   ВАРЯ: Ну вот, слава богу, ты дома. <Ласкаясь> Душечка моя приехала! Красавица моя приехала! 
   АНЯ: Варь, да ты что? Я ведь еле доехала. Выехали на Страстной неделе, тогда было холодно. Шарлотта всю дорогу говорит, показывает фокусы. Зачем ты навязала мне Шарлотту… 
   ВАРЯ: Нельзя же было тебе ехать одной, душечка. В семнадцать-то лет! 
   АНЯ: Приезжаем в Париж, холодно, снег. По-французски говорю ужасно. Мама живёт на пятом этаже, прихожу к ней, какие-то французы, дамы, старый патер с книжкой, так накурено, неуютно. Мне вдруг сделалось жалко маму, я сжала её голову руками, не могу выпустить. А мама потом ласкалась и плакала. Дачу свою около Ментоны она уже продала, у неё ничего не осталось. Ничего. И у меня не осталось ни копейки, еле доехали. И мама не понимает! Мы сядем на станции обедать, она требует самое дорогое, на чай лакеям даёт по рублю. Шарлотта тоже. Яша тоже требует себе порцию. У мамы лакей Яша, мы привезли его сюда… 
   ВАРЯ: Видела подлеца. 
   АНЯ: Ну что, как? Заплатили проценты? 
   ВАРЯ: Да, где там. В августе будем продавать имение… 
   АНЯ: Боже мой, боже мой… 
   ЛОПАХИН <заглядывает в дверь и мычит>: Ме-е-е… <Уходит> 
   ВАРЯ <сквозь слёзы>: Так бы прямо и дала б… <Грозит кулаком> 
   АНЯ <обнимает Варю, тихо>: Варя, ну что, он сделал тебе предложение? 
   ВАРЯ: Нет.  
   АНЯ: Ну, отчего вы не поженитесь? Чего вы ждёте? Он же тебя любит… Я не понимаю, чего вы ждёте? 
   ВАРЯ: Да, я так думаю, у нас ничего не выйдет. Он делом занят, ему не до меня... внимания не обращает. Бог с ним совсем, чего мне его видеть… Все говорят о нашей свадьбе, все поздравляют, а на самом деле ничего нет, всё как сон… <Другим тоном> Ой, какая у тебя брошка? Вроде как пчёлка. 
   АНЯ <печально>: Это?.. Мама подарила. <Идёт в свою комнату, говорит весело, по-детски> А! А я в Париже на воздушном шаре летала! 
   ВАРЯ: Душечка моя приехала! Красавица моя приехала! 
<Дуняша уже вернулась с кофейником и варит кофе>
   ВАРЯ: Ой... <Стоит около двери> Хожу я, душечка, цельный день по хозяйству и мечтаю. Выдать бы тебя за богатого человека, вот тогда бы я была покойной, и ушла бы себе в Пустынь, в Москву, в Киев… Так бы всё ходила бы  и ходила по святым местам… Благолепие!.. 
   АНЯ: Птицы поют в саду. Который час? 
   ВАРЯ: Должно быть, третий. Тебе спать пора. <Входя в комнату к Ане> Благолепие! 
<Входит Яша с пледом, дорожной сумочкой> 
   ЯША <идёт через сцену, деликатно>: Здесь можно пройти? 
   ДУНЯША: И не узнаешь вас, Яша. Какой вы стали за границей. 
   ЯША: А вы кто? 
   ДУНЯША: А когда вы отсюда уезжали, я была вот этакой… <Показывает от пола> Дуняша, Фёдора Козоедова дочь. Не помните! 
   ЯША: Огурчик! <Оглядывается и обнимает её; она вскрикивает и роняет блюдечко. Яша быстро уходит> 
   ВАРЯ <в дверях, недовольным голосом>: Что ещё? 
   ДУНЯША <сквозь слёзы>: У меня блюдечко упало… 
   ВАРЯ: Это к добру. 
   АНЯ <выйдя из своей комнаты>: Надо бы маму предупредить: Петя здесь… Да...
   ВАРЯ: Я приказала его не будить. 
   АНЯ <задумчиво>: Шесть лет назад умер папа, а через неделю утонул в реке брат Гриша, хорошенький семилетний мальчик. И мама не перенесла, она ушла, ушла без оглядки… <Вздрагивает> Если б она знала, как я её понимаю! Теперь Петя Трофимов... Он был учителем Гриши, он может напомнить… 
<Входит Фирс, он в пиджаке и белом жилете> 
   ФИРС <идёт к кофейнику, озабоченно>: Барыни здесь будут кушать… <Надевает белые перчатки> Готов кофий? <Строго Дуняше> Ты! А сливки? <Хлопочет около кофейника> Эх ты недотёпа… <Бормочет про себя> Приехали из Парижа… И барин когда-то ездили в Париж… на лошадях… <Смеётся> 
   ВАРЯ: Фирс?.. 
   ФИРС: Чего изволите? А... Ой...  
   ВАРЯ: Ты о чём? 
   ФИРС <радостно>: Барыня моя приехали! Дождался! Теперь хоть не померу я… <Плачет от радости> 
<Входят Любовь Андреевна, Гаев, Лопахин и Симеонов-Пищик; Симеонов-Пищик в поддёвке из тонкого сукна и шароварах. Гаев, входя, руками и туловищем, делает движения, как будто играет на бильярде> 
   РАНЕВСКАЯ: О... Постой-ка, дай вспомнить… Жёлтого в угол! Среднего в середину! 
   ГАЕВ: Режу в угол!  
   РАНЕВСКАЯ: Ах, режу... режу в угол... режу в угол.  
   ГАЕВ: А когда-то мы с тобой, сестра, спали вот в этой самой комнате, а сейчас мне уже пятьдесят один год, как это ни странно… 
   ЛОПАХИН: Да, время идёт. 
   ГАЕВ: Кого? 
   ЛОПАХИН: Время, говорю, идёт. 
   ГАЕВ: А здесь пачулями пахнет. 
   АНЯ: Я спать пойду. Спокойной ночи, мама. <Целует мать> 
   РАНЕВСКАЯ: Ненаглядная дитюся моя. <Целует ей руки> Ты рада, что ты дома? Я ведь тоже в себя не придти не могу. 
   АНЯ: Прощай, дядя. 
   ГАЕВ <целует ей лицо, руки>: Господь с тобой. Как ты похожа на свою мать! <Сестре> Люба, ты в её годы была точно такая. 
<Аня подаёт руку Лопахину и Пищику, уходит и затворяет за собой дверь> 
   РАНЕВСКАЯ: Она утомилась очень. 
   ПИЩИК: Дорога-то, небось, длинная. 
   ВАРЯ <Лопахину и Пищику>: Ну, что ж, господа? Третий час, пора и честь знать. 
   РАНЕВСКАЯ <смеётся>: Ты всё такая же, Варя. <Привлекает её к себе и целует> Вот выпью кофе, тогда все пойдём. 
<Фирс кладёт ей под ноги подушечку> 
   Спасибо, Фирс. Спасибо, мой старичок. Спасибо тебе. <Вздыхает> Я пью кофе днём и ночью. Привыкла. Спасибо, Фирс, спасибо мой старичок. <Целует Фирса> 
   ВАРЯ: Поглядеть, все ли вещи привезли… <Уходит> 
   РАНЕВСКАЯ: Неужели это я сижу? <Смеётся> Мне хочется прыгать, размахивать руками. <Закрывает лицо руками> А вдруг я сплю! Видит бог, я люблю родину, люблю нежно, не могла смотреть из вагона, всё плакала. <Фирсу> Я так рада, что ты жив. 
   ФИРС: Позавчера.
   ГАЕВ: Он плохо слышит. 
   ЛОПАХИН: Мне сейчас, в пятом часу утра, в Харьков ехать. Такая досада! Хотелось поговорить с вами, поглядеть на вас… Вы всё такая же великолепная. 
   ПИЩИК <тяжело дышит>: Скажите, даже похорошела… Одета по-парижскому… пропадай моя телега, все четыре колеса… 
   ЛОПАХИН: Ваш брат, вот Леонид Андреич, говорит про меня, что я кулак, я хам, ну да мне это решительно всё равно. Хотелось бы только, чтобы вы верили мне по-прежнему, чтобы ваши удивительные и-и-и трогательные глаза глядели на меня, как прежде. Вот. Боже милосердный! Мой отец был крепостным у вашего деда и отца, но ведь это вы, именно, вы сделали для меня когда-то так много, что я всё забыл и люблю вас, как родную… больше, чем родную. 
   РАНЕВСКАЯ: Не могу усидеть, не в состоянии. <Вскакивает и ходит в сильном волнении> Смейтесь надо мной, я глупая… Шкафик мой… <Целует шкаф> Столик мой. 
   ГАЕВ: Без тебя тут няня умерла. 
   РАНЕВСКАЯ <садится и пьёт кофе>: Да. Мне писали. Царство небесное.  
   ГАЕВ: И Анастасий умер. А... А Петрушка Косой от меня ушёл, теперь живёт в городе у пристава. <Вынимает из кармана коробку с леденцами, сосёт>  
   ПИЩИК: Дочка моя, Дашенька… вам кланяется…
   ЛОПАХИН: А хотелось бы сказать вам что-нибудь очень приятное и весёлое. <Взглянув на часы> Сейчас уеду, некогда разговаривать… ну, да я в двух-трёх словах. А-а... Прошу внимания. Вот... Вам известно, что вишнёвый сад ваш будут продавать за долги, на двадцать второе августа назначены торги, но вы не беспокоитесь, моя дорогая, спите себе спокойно, выход есть… Вот мой проект. Прошу внимания! Ваше имение расположено только в тридцати верстах от города. Возле прошла железная дорога... Так вот: если землю по реке и вишнёвый сад разбить на дачные участки и отдавать потом в аренду под дачи, то вы будете иметь, самое малое, двадцать пять тысяч в год дохода.
   ГАЕВ: Гм... Извините, какая-то чепуха!
   РАНЕВСКАЯ: Ничего не поняла, Ермолай Алексеич.
   ЛОПАХИН: Ну, вы будете брать с дачни... будете брать с дачников, самое малое, по двадцати пяти рублей за десятину. Если сегодня же объявите, то... Если сегодня же объявите, то я ручаюсь вам чем угодно, что до осени у вас не останется ни одного свободного клочка, всё разберут. Итак, я поздравляю, вы спасены. Месторасположение прекрасное, река глубокая. Ну, конечно, придётся, кое-что поубрать, почистить, снести все старые постройки, вот этот дом, который уже не годится и вырубить старый вишнёвый сад…
   РАНЕВСКАЯ <Смеются>: Вот сейчас и увидите... милый мой... вы ничё не понимаете. Если есть что-нибудь замечательное в нашей губернии, так это вишнёвый сад.
   ЛОПАХИН: Замечательного в этом саду только то, что он очень большой. Вишня родится раз в два года, да и ту девать некуда, никто не покупает.
   ГАЕВ: И в «Энциклопедическом словаре» упоминается про этот сад.
   ЛОПАХИН <взглянув на часы>: Вот если ничё не придумаем и ни к чему не придём, то вишнёвый сад будут продавать с аукциона. Решайтесь же! Иного выхода нет, я клянусь вам. Нет и нет.
   ФИРС: В прежнее время, лет сорок–пятьдесят назад, вишню сушили, мочили, мариновали, варенье варили, и, бывало…
   ГАЕВ: Помолчи, Фирс.
   ФИРС: И, бывало, сушёную вишню возами отправляли в Москву, в Харьков. Денег было! И сушёная вишня тогда была мягкая, сочная, сладкая, душистая… Способ тогда знали…
   РАНЕВСКАЯ: Нда... Ну, а где ж теперь этот способ?
   ФИРС: Забыли. Никто не помнит.
   ПИЩИК <Любови Андреевне>: Что в Париже? Как? Лягушек ели?
   РАНЕВСКАЯ: Крокодилов ела, вот...
   ЛОПАХИН: Прежде на деревне были только господа и мужики, а теперь появились ещё и дачники. Все города, даже самые большие... самые небольшие,  окружены теперь дачами. И можно надеяться, что лет через двадцать дачник размножится до необычайности. Сейчас он только чай пьёт у себя на веранде, но ведь может статься, что э... на своей одной десятине он займётся хозяйством, тогда ваш вишнёвый сад снова станет богатым, роскошным, весёлым.
   ГАЕВ <возмущаясь>: Какая чепуха!
 <Входят Варя и Яша>
   ВАРЯ: Тут вам, мамочка, две телеграммы. <Выбирает ключ и со звоном отпирает старинный шкаф> Вот они.
   РАНЕВСКАЯ: Это из Парижа. <Рвёт телеграммы, не прочитав> С Парижем кончено…
   ГАЕВ: Люба, а... а ты знаешь,  сколько лет вот этому шкафу? Я тут на днях выдвинул нижний ящик, гляжу, а там выжжены цифры. Этому шкафу ровно сто лет.
   ПИЩИК <удивлённо>: Сто лет?.. Подумать только!..
   ГАЕВ: Каково? Можно юбилей отпраздновать. Предмет неодушевлённый, а всё-таки,  книжный шкаф. 
   ПИЩИК: Шкаф...
   ГАЕВ: Да… Это вещь… <Ощупав шкаф> Дорогой, многоуважаемый шкаф!  
   ПИЩИК: Шкаф... 
   ГАЕВ: Я приветствую твоё существование, которое на протяжении вот уже ста лет было направлено к светлым идеалам добра и справедливости; твой молчаливый призыв к плодотворной работе не ослабевал в течение ста лет, поддерживая <сквозь слёзы> в поколениях нашего рода бодрость, веру в лучшее будущее и воспитывая в нас идеалы добра и общественного самосознания.
   ЛОПАХИН: Да-а…
   РАНЕВСКАЯ: А ты всё такой же, Лёня.
   ГАЕВ <немного сконфуженный>: От шара направо в угол! Режу в среднюю!
   ЛОПАХИН: <поглядев на часы>: Ну, пора ехать.
   ЯША <подаёт Любови Андреевне лекарство>: Может быть, примете сейчас пилюли…
   ПИЩИК: Не надо... не надо принимать медикаменты, милейшая… от них ни вреда, ни пользы… <Берёт пилюли, высыпает их себе на ладонь, дует на них, кладёт в рот и запивает квасом> Вот!
   РАНЕВСКАЯ <испуганно>: Да вы с ума сошли!
   ПИЩИК: Вот. Все пилюли съел.
   ЛОПАХИН: Экая прорва.
 <Все смеются>
   ФИРС: Они были... они были у нас на Святой, полведра огурцов скушали… <Бормочет>
   РАНЕВСКАЯ: О чём это он?
   ВАРЯ: Уже три года так болтает. Мы привыкли.
   ЯША: Преклонный возраст.
 <Шарлотта Ивановна в белом платье, очень худая, стянутая, с лорнеткой на поясе проходит через сцену>
   ЛОПАХИН: А, Шарлотта Ивановна, я ведь ещё не поздоровался с вами. <Хочет поцеловать у неё руку>
   ШАРЛОТТА <отнимая руку>: Если вам позволить поцеловать руку, то вы потом пожелаете в локоть, потом в плечо, а потом…
   ЛОПАХИН: Не везёт мне сегодня. 
<Все смеются>
   Шарлотта Ивановна, покажите фокус!
   РАНЕВСКАЯ: Шарлотта, покажите фокус!
   ШАРЛОТТА: А зачем? Не надо. Я спать желаю. <Уходит>
   ЛОПАХИН: Через три недели увидимся. <Целует Любови Андреевне руку> Пока прощайте. <Гаеву> До свиданица. <Целуется с Пищиком> До свиданица. <Подаёт руку Варе, потом Фирсу и Яше> Не хочется уезжать. <Любови Андреевне> Послушайте, если всё-таки надумаете насчёт дач и решите, дайте только знать, тысяч пятьдесят взаймы я достану. Нет, серьёзно... подумайте.
   ВАРЯ <сердито>: Ну, уходите же вы наконец!
   ЛОПАХИН: Ухожу, ухожу… До свиданция... До свиданция, господа. <Уходит>
   ГАЕВ: Хам. О, впрочем, пардон… Варя выходит за него замуж, это Варин женишок.
   ВАРЯ: Не говорите, дядечка, лишнего.
   РАНЕВСКАЯ: Варя, выходи. Он хороший человек.
   ПИЩИК: Достойнейший человек… Человек, надо правду сказать, достойнейший...  Вот у меня и Дашенька тоже говорит, что… ну, разные слова говорит. Вы всё-таки, многоуважаемая, одолжите-ка мне двести сорок рублей…
   РАНЕВСКАЯ: Нет...
   ПИЩИК: ...А? Мне завтра по закладной проценты платить…
   ВАРЯ <испуганно>: Нету, нету!
   РАНЕВСКАЯ: У меня в самом деле ничего нет.
   ПИЩИК: Да, найдутся. Господи, я никогда не теряю надежды. Вот, думаю, всё пропало, уже погиб-погиб-погиб, глядь, – по моей земле железная дорога прошла, и… мне заплатили. А там ещё что-нибудь случится не сегодня-завтра… Двести тысяч выиграет Дашенька… у неё билет есть.
   РАНЕВСКАЯ: Ну, ладно. Кофе выпит, можно идти на покой.
   ФИРС <чистит щёткой Гаева, наставительно>: Леонид Андреич, опять не те брючки надели. И что мне с вами делать!
   ВАРЯ: Ну тихо, ну, Аня спит. <Тихо отворяет окно> Ох, уже взошло солнце, не холодно. Взгляните, мамочка: какие прекрасные деревья! Боже мой, воздух! Скворцы поют!
   ГАЕВ <отворяет другое окно>: Сад весь белый. Ты не забыла, Люба? Вот эта длинная аллея идёт прямо, прямо, точно протянутый ремень, она блестит в лунные ночи. Ты помнишь? Не забыла?
real mp3 txt htm 1. Фонограмма спектакля - часть 1
             ВАРЯ <тихо отворяет окно>: Ох, уже взошло солнце, не холодно. Взгляните, мамочка: какие чудесные деревья! Боже мой, воздух! Скворцы поют!
   ГАЕВ <отворяет другое окно>: Сад весь белый. Ты не забыла, Люба? Вот эта длинная аллея идёт прямо, прямо, точно протянутый ремень, она блестит в лунные ночи. Ты помнишь? Не забыла?
   РАНЕВСКАЯ <глядит в окно на сад>: О, моё детство, чистота моя! В этой детской я спала, глядела отсюда в сад, счастье просыпалось со мной каждое утро.  После долгой ненастной зимы и холодной осени ты оставался таким же. Весь, весь белый. Ой, как я могла забыть своё прошлое!
   ГАЕВ: Да, и сад продадут за долги, как это ни странно…
   РАНЕВСКАЯ: Смотри, вон покойная мама идёт по аллее в белом платье! <Смеётся от радости> Это она.
   ГАЕВ: Где?
   ВАРЯ: Господь с вами, мамочка.
   РАНЕВСКАЯ: Да так, мне показалось. Деревце у беседки, похожее на женщину…
 <Входит Трофимов в поношенном студенческом мундире, в очках>
   Какой изумительный сад! Белые массы цветов, голубое небо…
   ТРОФИМОВ: Любовь Андреевна!
   <Она оглянулась на него>
   Я только поклонюсь вам и тотчас же уйду. <Горячо целует руку> Мне приказано было ждать до утра, но у меня не хватило терпения…
 <Любовь Андреевна глядит с недоумением>
   ВАРЯ <сквозь слёзы>: Это Петя Трофимов…
   ТРОФИМОВ: Петя Трофимов, бывший учитель вашего Гриши… Неужели я так изменился?
 <Любовь Андреевна обнимает его и тихо плачет>
   ГАЕВ <смущённо>: Полно, полно, Люба.
   РАНЕВСКАЯ: Гриша… Гриша, мой сыночек…
   ВАРЯ: Не надо, мама...
   РАНЕВСКАЯ: Никогда, никогда, никогда... Ну-ка, встал... <Тихо плачет> Что же я так раскричалась. Комаринский(?)... Петя, Петя... Петя, Петя... Слушайте, отчего  же вы так постарели? Подурнели...
   ТРОФИМОВ: Меня в вагоне одна баба назвала так: облезлый барин.
   РАНЕВСКАЯ: Ха-ха-ха... облезлый барин... Господи, я его помню вот таким маленьким студентиком, а теперь волосы не густые, очки. Слушай, неужели вы ещё студент? <Идёт к двери>
   ТРОФИМОВ: Должно быть, я буду вечным студентом.
   РАНЕВСКАЯ <целует брата, потом Варю>: Ну, ладно, идите спать… Постарел и ты, Леонид.
   ПИЩИК <идёт за ней>: Да... Поздненько, я у вас остаюсь… Дорогая моя, мне бы завтра к утречку двести сорок рублей…
   ГАЕВ: Он опять своё.
   ПИЩИК: Двести сорок рублей… проценты по закладной платить.
   РАНЕВСКАЯ: Ну, хорошо, Леонид даст… Ты дай, Леонид.
   ГАЕВ: Держи карман.
   РАНЕВСКАЯ: Ты дай, Леонид. Ему нужно… Он отдаст.
   ПИЩИК: Двести сорок рублей… отдам, ни-ни...
 <Любовь Андреевна, Трофимов, Пищик и Фирс уходят> <Остаются Гаев, Варя и Яша>
   ГАЕВ: Сестра не отвыкла ещё сорить деньгами. <Яше> Отойди, любезный, от тебя курицей пахнет.
   ЯША <с усмешкой>: Леонид Андреич, вы такой же, как были.
   ГАЕВ: Кого? <Варе> Что он сказал?
   ВАРЯ <Яше>: Твоя мать пришла из деревни, со вчерашнего дня сидит в людской, хочет повидаться…
   ЯША: Бог с ней совсем! И завтра бы могла прийти. <Уходит>
   ВАРЯ: Бесстыдник! Мамочка всё такая же, ничуть не изменилась. Ей бы волю, она б всё раздала.
   ГАЕВ: Да… Если против какой-нибудь болезни предлагается очень много средств, значит, болезнь неизлечима. Я думаю, я напрягаю мозги, у меня очень много способов, очень много и, значит, в сущности, ни одного. Хорошо бы получить наследство, гм, хорошо бы выдать Аню за богатого человека, хорошо бы поехать в Ярославль к тётке графине и там попытать счастья. Тётка ведь очень, очень богата. Тётка очень богата, но нас она не любит. Сестра вышла замуж за присяжного поверенного, не дворянина…
 <Аня показывается в дверях>
   Вышла замуж за не дворянина и вела себя нельзя сказать, чтобы очень добродетельно. Нет, она милая, добрая, славная, я её очень люблю, но ведь как же там ни придумывай смягчающие обстоятельства... она порочна. Это видно в малейшем её движении.
   ВАРЯ <шёпотом>: Аня стоит в дверях.
   ГАЕВ: Кого?.. Хе... Удивительно: мне сначала в правый глаз попало… я плохо стал видеть. Я в четверг был в окружном суде...
 <Входит Аня>
   ВАРЯ: Ну что ж ты не спишь, Аня?
   АНЯ: Не спится. Не могу.
   ГАЕВ:  Аня, дитё моё… <Целует Ане лицо, руки>  Крошка моя. <Сквозь слёзы> Ангел мой, ты для меня, Аня, племянница, ты для меня всё. Ты мне верь, верь…
   АНЯ: Я тебе верю, дядя. Верю. Ты очень глупый, очень хороший. Тебя очень любят и уважают… но, милый дядя, тебе же нужно молчать. Да... молчать. Что ты щас говорил про мою маму, про свою сестру? Ты для чего это говорил? Для чего ты это говорил, дядя?
   ГАЕВ: Да, да… <Её рукой закрывает себе лицо> Как глупо, как глупо! Боже мой! Боже мой, спаси меня! Как глупо... Сегодня когда я говорил речь перед шкафом… Я когда закончил, я тоже понял, что это глупо. Да?..
   ВАРЯ: Да, дядечка, вам нужно молчать. Молчите себе, и всё тут.
   АНЯ: Если ты будешь молчать, тебе самому будет покойнее.
   ГАЕВ: Да. Я молчу. <Целует Ане и Варе руки> Молчу. Только вот... о деле. Я в четверг был в окружном суде, собралась компания, человек пять-шесть, мы говорили о том, о сём, то, кажется, вот: можно будет устроить заём под векселя, чтобы заплатить проценты в банк.
   ВАРЯ: Если бы господь помог!
   ГАЕВ: Во вторник я поеду, ещё раз поговорю. <Ане> Твоя мама поговорит с Лопахиным; он не откажет… А ты, как отдохнёшь, поедешь в Ярославль к бабушке-графине. Вот так мы и будем действовать с трёх сторон – и наше дело в шляпе.  Мы заплатим проценты, я убеждён… <Кладёт в рот леденец> Нет... Честью моей, чем хотите, клянусь, я не допущу <неразборчиво>! <Возбуждённо> Вот вам моя рука, вы можете назвать меня дрянным, бесчестным человеком, если имение будет продано. Всем существом моим клянусь!
   АНЯ <спокойное настроение вернулось к ней, она счастлива>: Дядечка, ну, какой же ты у меня умный, а?
 <Обнимает дядю> Какой же ты у меня хороший, а? Я тебя так люблю. Я покойна! Я счастлива!
 <Входит Фирс>
   ФИРС <укоризненно>: Леонид Андреич, бога вы не боитесь! Когда же спать?
   ГАЕВ: <Неразборчиво>. Ты ступай, Фирс. Ступай. Я сегодня сам разденусь.
   ФИРС: Господи, твоя воля...
   ГАЕВ: Ну, детки, бай-бай… Подробности завтра... <Целует Аню и Варю> <Я человек> восьмидесятых годов. Я знаю, не хвалят это время. Мне немало доставалось за мои убеждения. Недаром меня мужик любит. Мужика надо знать! Надо знать, с какой…
   ВАРЯ: Дядечка...
   АНЯ: Дядя, ты опять?
   ФИРС <сердито>: Леонид Андреич!
   ГАЕВ: От двух бортов в середину! Кладу чистого… <Уходит, за ним семенит Фирс>
   ФИРС: Ну что, предложишь... Анна, прости.
   АНЯ: А я покойна. И счастлива. В Ярославль ехать не хочется, бабушку не люблю, но я спокойна. Спасибо дяде. <Садится>
   ВАРЯ: Надо спать. Пойду. Да... Тут же без тебя было неудовольствие. В старой людской, как тебе известно, живут одни старые слуги: там, Ефимушка, Поля, Евстигней, ну и Карп. Вот стали они пускать к себе ночевать каких-то проходимцев – я промолчала. И вдруг, слышу, распустили они слух, будто бы я кормила их одним  горохом. От скупости, видишь ли… <Смеётся> Это всё Евстигней… Ну, хорошо, думаю. Ну, погоди у меня. Зову к себе Евстигнея… Приходит… Я ему говорю, как же ты, Евстигней… дурак ты эдакый… <Поглядев на Аню> Ой... Ой, Анечка?.. <Берёт Аню под руку> Идём в постельку… <Ведёт её>
<Далеко за садом пастух играет на свирели. Трофимов идёт через сцену и, увидев Варю и Аню, останавливается>
   АНЯ <тихо, в полусне>: Я так устала…
   ВАРЯ: Тч-ч-ч-ч...
   АНЯ: И мама милая, и дядя милый… Все такие милые...
   ВАРЯ: Да успокойся ты...… <Уходит в комнату  
 Ани>
   АНЯ: И мама милая... 
<Звучит песня>
<Поле. Старая, покривившаяся, давно заброшенная
часовенка, возле неё колодец, большие камни, когда-то
бывшие, по-видимому, могильными плитами, и старая
скамья. Видна дорога в усадьбу Гаева. В стороне,
возвышаясь, темнеют тополи: там начинается вишневый сад. Вдали ряд телеграфных столбов, и далеко-далеко на
горизонте неясно обозначается большой город, который  
 бывает виден только в очень хорошую, ясную погоду. Скоро сядет солнце. Шарлотта, Яша и Дуняша сидят на скамье; Епиходов стоит возле и играет на гитаре; все сидят
задумавшись. Шарлотта в старой фуражке: она сняла с  
 плеч ружьё и поправляет пряжку на ремне>
   ЕПИХОДОВ: Между тем прошло три недели.
   ШАРЛОТТА <в раздумье>: У меня нет настоящего  
 паспорта, я не знаю, сколько мне лет, и мне всё кажется,  
 что я молоденькая. Когда я была маленькой девочкой, мой отец и мамаша ездили по ярмаркам, давали представления, очень хорошие. А я прыгала salto mortale и разные штучки. И когда папаша и мамаша умерли, меня взяла к себе одна немецкая госпожа и стала меня учить. Хорошо. Я выросла, пошла в гувернантки. А кто я, откуда я – не знаю… Кто мои родители, может, они не венчались… не знаю. <Достаёт из кармана огурец и ест> Ничего не знаю. Так хочется поговорить, а не с кем… Никого у меня нет.
   ЯША: Как приятно играть на мандолине!
   ДУНЯША: Да, это гитара, а не мандолина. <Глядится в
зеркальце и пудрится>
   ЯША: Для безумца, который влюблён, это... мандолина.
   ШАРЛОТТА: Ужасно поют эти люди… Как шакалы.
   ДУНЯША <Яше>: Господи, ну, какое же это счастье
побывать за границей.
   ЯША: Во, конечно. Не могу с вами не согласиться.
<Зевает, потом закуривает сигару>
   ЕПИХОДОВ: Понятное дело. За границей всё давно уж в
полной комплекции.
   ЯША: Само собой.
   ЕПИХОДОВ: Я развитой человек, читаю разные
замечательные книги, но никак не могу понять
направления, чего мне собственно хочется, жить мне или застрелиться, собственно говоря, но тем не менее, я всегда ношу при себе револьвер. Вот он… <Показывает
револьвер>
   ШАРЛОТТА: Ты, Епиходов, очень умный человек и очень страшный; тебя должны безумно любить женщины. Ха-ха-ха! <Идёт> Эти умники все такие глупые, ну не с кем мне поговорить… Всё одна, одна и кто я, зачем я, неизвестно…
<Уходит не спеша>
   ЕПИХОДОВ: Должен сказать о себе, между прочим,  
 что судьба относится ко мне без сожаления, как буря к  
 небольшому кораблю. Если, допустим, я ошибаюсь... то
 тогда зачем сегодня утром я просыпаюсь, гляжу, а у меня на груди огромной величины паук… Вот такой.
<Показывает обеими руками> Или квас возьмёшь, чтобы
напиться, смотришь - а там, что-нибудь в высшей степени неприличное, вроде таракана. Вы читали Бокля?
<Пауза>
   Я желаю побеспокоить вас, Авдотья Фёдоровна, на пару слов.
   ДУНЯША: Да, говорите, говорите.
   ЕПИХОДОВ: Мне б желательно наедине…
   ДУНЯША <смущённо>: Ну, хорошо… только принесите,
пожалуста...
   ЕПИХОДОВ: Да...
   ДУНЯША: ...мне мою тальмочку… Она около шкафа… здесь немножко сыро…
   ЕПИХОДОВ: Хорошо… принесу… Теперь я знаю, что мне делать с моим револьвером…
   ДУНЯША: Не дай бог, застрелится.
   ЯША: Да пустой человек. Двадцать два несчастья.
   ДУНЯША: Я стала тревожная, всё беспокоюсь. Меня ещё
девочкой взяли к господам, я теперь отвыкла от простой жизни, вот руки у меня белые-белые, как у барышни.
Нежная стала, такая деликатная, всего боюсь… Страшно
так. И если вы, Яша, бросите меня, то я не знаю, что будет с моими нервами.
   ЯША <целует её>: Огурчик... Конечно, каждая девушка
должна себя помнить, и я более всего не люблю, ежели
девушка дурного поведения.
   ДУНЯША: Я страстно полюбила вас, Яша. Вы такой
деликатный, можете обо всём рассуждать.
   ЯША: Я думаю так: что ежели девушка кого любит, то она м... как-то безнравственна.
   ДУНЯША: <Заплакала>
 <Пауза>
   ЯША <напевает>: «Люби меня, люби... люби, не забывай...» «Люби меня, люби... Как приятно выкурить сигару на чистом воздухе… «Люби меня, не забывай...»
   ДУНЯША: Ой, у меня от сигары голова закружилась...
   ЯША <Прислушивается> О, сюда идут… Это господа…
 <Дуняша порывисто обнимает его>
   Идите домой, будто ходили на реку купаться, идите вот по этой дорожке, а то встретятся, подумают про меня, что я с вами на свидании. Я это терпеть не могу, идите же.
 <Дуняша уходит>  
 <Яша остаётся и напевает, сидя возле часовни. Входят Любовь Андреевна, Гаев и Лопахин>
   РАНЕВСКАЯ: Кто здесь курит такие отвратительные  
 сигары… <Садится>
   ГАЕВ: Вот построили железную дорогу и стало удобно.
<Садится> Съездили в город и позавтракали… жёлтого в  
 середину! Мне бы пойти в дом, сыграть одну партию…
   РАНЕВСКАЯ: Успеешь... Успеешь.
   ЛОПАХИН: Надо окончательно решить – вопрос ведь
совсем пустой. Согласны вы отдать имение под дачи или нет? Ну ответьте мне одно только слово: ну... да или нет? <Умоляюще> Ну, дайте ж мне ответ!
   ГАЕВ <зевая>: Кого?
   РАНЕВСКАЯ <глядит в своё портмоне>: Вот вчера было  
 много денег,  сегодня - ничего нет. Варя из экономии всех кормит молочным супом, старикам на кухне дают  
 один горох, я трачу как-то бессмысленно… <Уронила  
 портмоне, рассыпала золотые> А... Посыпались… <Ей
досадно>
   ЯША: Позвольте, я подберу. <Собирает монеты>
   РАНЕВСКАЯ: Будьте добры, Яша. Зачем я поехала с вами завтракать… Дрянной ваш ресторан с музыкой, скатерти  
 пахнут мылом. Зачем так много пить, Лёня? Зачем
так много есть? Зачем так много говорить? Сегодня
говорил много и всё некстати: о семидесятых годах, о декадентах. Кому? Половым о декадентах.
   ЛОПАХИН: Да.
 <Шум>
   ГАЕВ <машет рукой>:  Я неисправим, это очевидно…
 <Раздраженно Яше> В чём дело? Ты постоянно вертишься
пе... перед глазами…
   ЯША <смеётся>: Я, Леонид Андреич, не могу без смеха
вашего голоса слышать.
   ГАЕВ <сестре>: Или я, или он…
   РАНЕВСКАЯ: Ступайте, Яша, ступайте… Идите.
   ЯША <отдаёт Любови Андреевне кошелёк>: Ухожу...  
 <Едва удерживается от смеха> Ухожу… <Уходит,  
напевая>
   ЛОПАХИН: Ваше имение собирается купить богач
Дериганов. На торги, говорят, приедет сам лично.
   РАНЕВСКАЯ: Кто вам это сказал?
   ЛОПАХИН: Ну... Так в городе говорят.
   ГАЕВ: Я-Ярославская тётушка обещала прислать, когда…
   ЛОПАХИН: Сколько она вам пришлёт? Сто тысяч?
Двести тысяч?
   РАНЕВСКАЯ: Десять–пятнадцать... На том спасибо.
   ЛОПАХИН: Послушайте, господа, таких
легкомысленных людей, как вы, таких неделовых, и таких странных, я ещё не встречал. Вам русским языком говорят, ваше имение продаётся, а вы словно не понимаете.
   РАНЕВСКАЯ: Ну, голубчик, ну, научите нас. Мы же вас...
   ЛОПАХИН: Да, я вас... Я вас каждый день учу. Каждый день я твержу вам одно и то же. Вишнёвый сад нужно отдать в аренду под дачи, сделать это немедленно. Если теперь же объявите, что будут дачи, то денег вам дадут сколько угодно, и тогда вы спасены. Ну?..
   РАНЕВСКАЯ: Господи, простите... Но дачи и дачники – это же так пошло.
   ГАЕВ: Да. Я совершенно с тобой согласен.
   ЛОПАХИН: Нет, я щас или закричу, или заплачу, или в обморок упаду. Да, вы меня замучили, господа! <Гаеву> Баба вы!
   ГАЕВ: Кого?
   ЛОПАХИН: Баба! <Хочет уйти>
   РАНЕВСКАЯ: <испуганно>: Постойте, постойте,
голубчик, ну, не уходите. Ну, пожалуста, ну, прошу вас, ну, пожалуста... Мы может быть, придумаем что-нибудь!
   ЛОПАХИН: Ну, о чём тут думать!
   РАНЕВСКАЯ: Ну, пожалуста, ну, не уходите, ну, пожалуста... Ну, с вами как-то веселее… У меня есть
такое чувство, что на нас должен рухнуть весь этот дом...
 <Пауза>
real mp3 txt htm 2. Фонограмма спектакля - часть 2
             ГАЕВ <в глубоком раздумье>: Дуплет в угол… Круазе в
середину…
   РАНЕВСКАЯ: Больно много мы грешили…
   ЛОПАХИН: Какие у вас грехи?..
   ГАЕВ <кладёт в рот леденец>: Говорят, я состояние
проел на леденцах… <Смеётся>
   РАНЕВСКАЯ: О, мои грехи… Всю жизнь я сорила
деньгами, как сумасшедшая, вышла замуж за человека, который делал только одни долги. Мой муж умер от
шампанского, – он страшно пил, – на несчастье я полюбила другого, сошлась с ним, и в это время удар прямо в голову,  – вот здесь на реке… утонул мой мальчик. Я уехала за границу, совсем уехала, чтоб не видеть этой реки… Бежала,себя не помня, а он за мной… безжалостно, грубо. Купила я дачу возле Ментоны, потому что он заболел там, три года я не знала ни сна, ни отдыха, ни днём, ни ночью; больной измучил меня. А в прошлом году, когда дачу продали за долги, он бросил меня, сошёлся с другой, я пробовала отравиться… Господи, так стыдно… <Утирает слёзы> Господи, господи, ну, не наказывай ты меня ещё больше! Ну, прости ты меня, мои грехи, господи. <Достаёт из кармана телеграмму> Вот получила телеграмму... просит прощения. <Рвёт телеграмму> Да, перестаньте вы, господи. Ну что там, музыка что ли играет?.. <Прислушивается>
   ГАЕВ: Это же наш знаменитый еврейский оркестр. Ты
помнишь: четыре скрипки, флейта и контрабас.
   РАНЕВСКАЯ: Слушай, давайте пригласим его как-нибудь к нам. Устроим вечерок.
   ЛОПАХИН <тихо напевает>: «Да, и за деньги русака
немцы офранцузят». Я вчера в театре пьесу смотрел, очень смешно.
   РАНЕВСКАЯ: Наверно, ничего нет смешного, милый  
 друг.
   ЛОПАХИН: Оставь... Лучше не чокаясь.
   РАНЕВСКАЯ: Вам бы не пьесы смотреть...
   ЛОПАХИН: А?..
   РАНЕВСКАЯ: ...а почаще на самих себя.
   ЛОПАХИН: Да.
   РАНЕВСКАЯ: Уж больно  серо вы все живёте...
   ЛОПАХИН: Да.
   РАНЕВСКАЯ: ...говорите много ненужного.
   ЛОПАХИН: Да-да-да. Надо прямо говорить, жизнь наша
дурацкая. Вот мой отец был мужик, идиот, сам ничему не учился, и меня ничему не учил, а только бил спьяна, да всё палкой по голове.  Да и я, если подумать да разобраться, такой же чудак и идиот. Почерк у меня скверный, пишу так, что от людей совестно, как свинья.
   РАНЕВСКАЯ: Жениться бы вам, милый, надо.
   ЛОПАХИН: Да-да…
   РАНЕВСКАЯ: На нашей Варе.
   ЛОПАХИН: Да.
   РАНЕВСКАЯ: Она у меня из простых, но работает каждый день. Вам нравится. Вас любит. 
   ЛОПАХИН: Да. В общем, я, в общем, не прочь… Она хорошая девушка.
   ГАЕВ: Мне предлагают место в банке. Шесть тысяч в
год…
   РАНЕВСКАЯ: Да, где уж тебе! Сиди уж…
 <Фирс входит; он принёс пальто>
   ФИРС <Гаеву>: Извольте, сударь, надеть, а то сыро.
   ГАЕВ <надевает пальто>: Надоел ты, брат.
   ФИРС: Нечего там… Утром уехали, не сказавшись.  
 <Оглядывает его>
   РАНЕВСКАЯ: Как ты постарел, Фирс!
   ФИРС: Чего изволите?
   ЛОПАХИН: Говорят, постарел ты очень!
   ФИРС: Живу давно. Меня женить собирались, когда
вашего папаши ещё на свете не было… А воля вышла, я уж старшим камердинером был. Не согласился я тогда на волю, остался при господах… И помню, все рады, а чему рады, сами не знают.
   ЛОПАХИН: Да, правда. Раньше лучше было. По крайней мере драли.
   ФИРС <не расслышав>: Ну а как же. Мужики при
господах, господа при мужиках, а сейчас всё враздробь,
ничего не поймёшь.
   ГАЕВ: Помолчи, Фирс. Мне завтра нужно в город.
Обещали познакомить с генералом, который может дать
под вексель.
   ЛОПАХИН: Да, ничего у вас не выйдет. И не заплатите вы процентов, будьте покойны.
   РАНЕВСКАЯ: Да, никаких генералов нет. Это он бредит.
<Входят Трофимов, Аня и Варя>
   ГАЕВ: А вот и наши идут.
   РАНЕВСКАЯ <нежно>: Наши идут?..
   АНЯ: Мама сидит.
   РАНЕВСКАЯ: Милые мои… Господи... <Обнимая Аню и
Варю> Если б вы знали, как я вас люблю. Ну, садитесь, садитесь рядом.
 <Все усаживаются>
   ЛОПАХИН: А-а, наш вечный студент всё с барышнями
гуляет.
   ТРОФИМОВ: Не ваше дело.
   ЛОПАХИН: Ему уже пятьдесят лет скоро, а он всё ещё
стюдент.
   ТРОФИМОВ: Оставьте ваши дурацкие шутки.
   ЛОПАХИН: А чтой ты, чудак, сердишься?
   ТРОФИМОВ: А ты не приставай.
   ЛОПАХИН: Ха-ха... Интересно знать, как вы обо мне понимаете?
   ТРОФИМОВ: Я, так понимаю, Ермолай Алексеич: вы
богатый человек, скоро будете миллионером. Вот как в смысле обмена веществ нужен хищный зверь...
   ЛОПАХИН: Так...
   ТРОФИМОВ: ...который съедает всё, что попадается ему на пути...
   ЛОПАХИН: Рябчик... 
   ТРОФИМОВ: ...так и ты нужен.
 <Все смеются>
   ВАРЯ: Петя, ну, расскажите лучше о планетах.
   РАНЕВСКАЯ: О, нет, нет. Лучше продолжим вчерашний разговор.
   ЛОПАХИН: Какой?..
   ТРОФИМОВ: О чём это?
   ГАЕВ: О гордом человеке.
   ТРОФИМОВ: А-а-ай... В гордом человеке, в вашем смысле, есть что-то мистическое. Быть может, вы и правы по-своему, но если рассуждать попросту, без затей, то какая там гордость...
   ГАЕВ: Да...
   ТРОФИМОВ: ...есть ли в ней смысл, если человек физиологически устроен неважно, если он в громадном большинстве своём груб, неумён, глубоко несчастлив. Надо перестать восхищаться собой. Надо бы только работать.
   ГАЕВ: Всё равно умрёшь. 
   Трофимов. Кого?..
<Смеются>
   ГАЕВ: Всё равно умрёшь.
   ТРОФИМОВ: Кто знает? И что значит – умрёшь? Быть
может, у человека сто чувств и со смертью его погибают
только пять, известных нам, а остальные девяносто пять
остаются живы.
   РАНЕВСКАЯ: Какой вы умный, Петя!..
   ЛОПАХИН <иронически>: Страсть!
   ТРОФИМОВ: Человечество идёт вперёд, совершенствуя
свои силы. И всё, что недосягаемо для него теперь, когда-нибудь станет близким, понятным, только надо работать, помогать всеми силами тем, кто ищет истину. У нас, в России, работают пока только немногие. Громадное
большинство интеллигенции, какую я знаю, ничего не
делает, ничего не ищет, и к труду пока не способно.
Называют себя интеллигенцией, а прислуге говорят «ты», с мужиками обращаются, как с животными, учатся плохо,
серьёзно ничего не читают, о науке только говорят, в
искусстве понимают мало. Все серьёзны, у всех строгие лица, все говорят только о важном, философствуют, а
между тем у всех на глазах рабочие едят отвратительно,
спят без подушек, по тридцать, по сорок в одной комнате, везде клопы, смрад, нравственная нечистота… И, очевидно, все хорошие разговоры у нас только для того, чтобы отвести глаза себе и другим. Укажите мне, где у нас ясли, где читальни? О них только в романах пишут, на самом деле их нет совсем. Есть только грязь, пошлость, азиатчина…
<Кто-то поёт>
   ТРОФИМОВ: Всего лишь все испугались. Я боюсь... не люблю очень серьёзных разговоров, боюсь серьёзных физиономий. Давайте помолчим!
   ЛОПАХИН: Остановитесь... Вот я встаю в пятом часу утра, работаю с утра до вечера. Ну, у меня деньги свои-
 чужие, и я вижу, какие кругом люди. Стоит только начать делать что-нибудь, чтобы понять, как мало на свете
честных, порядочных людей. Иногда, когда не спится, я
думаю: господи, ты дал нам необъятные поля,
великолепные леса, глубочайшие горизонты, и, глядя на
всё это, мы и сами должны бы быть великанами…
   РАНЕВСКАЯ: Вам понадобились великаны…
Великаны - они только в сказках хороши, на деле они
пугают.
 <В глубине сцены проходит Епиходов и играет на гитаре>
   <Задумчиво> О, Епиходов идёт…
   АНЯ <задумчиво>: Епиходов идёт…
   ГАЕВ: Солнце село, господа.
   ТРОФИМОВ: Да.
   ГАЕВ <негромко, как бы декламируя>: А-ха-ха-ха-ха-а-ха..... О? природа дивная, ты блещешь своим вечным сиянием, прекрасная и равнодушная, ты, которую мы называем матерью, сочетаешь в себе бытие и смерть, ты живишь и разрушаешь…
   ВАРЯ <умоляюще>: Дядечка!
   АНЯ:К несчастью, а ты опять!
   ТРОФИМОВ: Вы лучше жёлтого дуплетом в середину.
   ГАЕВ: Я молчу, молчу.
 <Все сидят, задумались. Тишина. Слышно только, как тихо
бормочет Фирс. Вдруг раздаётся отдаленный звук, точно с
неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный>
   РАНЕВСКАЯ: Что это?
   ЛОПАХИН: Не знаю. Должно быть, где-нибудь далеко в шахте оборвалась бадья. Но токо где-нибудь очень далеко.
   ГАЕВ: А может быть, это птичка какая-нибудь… вроде цапли.
   ТРОФИМОВ: Или филин…        
   ФИРС: Перед несчастьем то же было: и сова кричала, и
самовар гудел бесперечь.
   ГАЕВ: Перед каким несчастьем?
   ФИРС: Перед волей.
   РАНЕВСКАЯ: <вздрагивает>: Фу... Неприятно как-то.
Пошли ужинать. <Ане> Что ты, девочка моя, испугалась? У тебя слёзы на глазах… <Обнимает её>
   АНЯ: Это, мама, ничего, ничего, пройдёт.
   РАНЕВСКАЯ: Ну, хорошо. Пошли ужинать.
   ТРОФИМОВ: Идёт кто-то.
 <Показывается прохожий в белой потасканной фуражке, в пальто; он слегка пьян>
   ПРОХОЖИЙ: Позвольте спросить, могу я пройти здесь
прямо на станцию?
   ГАЕВ: Можете. Вот по этой дороге.
   ПРОХОЖИЙ: Чувствительно вам благодарен. <Декламирует> Брат мой... страдающий брат… выдь на
Волгу, чей стон… Погода превосходная… <Варе>
Мадемуазель, подайте голодному россиянину копеек
тридцать…
<Варя испугалась, вскрикивает>
   ЛОПАХИН <сердито>: Ну знаешь, всякому безобразию есть своё приличие! Есть своё приличие.
   РАНЕВСКАЯ <оторопев>: Сейчас... Подождите… Сейчас... <Ищет в портмоне> О, серебро нет… Но, впрочем, вот вам золотой…
   ПРОХОЖИЙ: Чувствительно вам благодарен! <Уходит>
   ВАРЯ <испуганная>: Я уйду… я уйду… Мамочка, что же вы делаете, людям дома есть нечего, вы отдали ему
последний золотой.
   РАНЕВСКАЯ: Господи, Варя, ну что ж со мной бедной делать! Ну, я тебе отдам всё, что у меня есть. Ермолай Алексеич мне ещё обещал дать.
   ЛОПАХИН: Слушайте...
   РАНЕВСКАЯ: Да... Поздравляю... Мы тебя тут просватали совсем.
   ВАРЯ <сквозь слёзы>: Мамочка, не надо шутить.
   ЛОПАХИН: Ахмелия, ступай в монастырь…
   ГАЕВ: У меня руки дрожат: я давно на бильярде не играл.
   ЛОПАХИН: Ахмелия, о, нимфа, о, помяни меня в своих
молитвах!
   РАНЕВСКАЯ: Знаете, господа! Пошли ужинать.
   ВАРЯ: Испугал он меня. Сердце так и стучит.
   ЛОПАХИН: Господа, напоминаю вам: что двадцать
второго августа будет продаваться вишнёвый сад. Думайте
об этом, господа!.. Думайте... же!
 <Уходят все, кроме Трофимова и Ани>
   АНЯ <смеясь>: Спасибо прохожему, напугал Варю, теперь мы одни.
   ТРОФИМОВ: Варя боится, что мы полюбим друг друга, и целые дни не отходит от нас. Она своей узкой головой не может понять, что мы выше любви. Обойти мелкое и
призрачное, что мешает быть свободным и счастливым, – вот цель и смысл нашей жизни. Вперёд! Мы идём
неудержимо к яркой звезде, которая горит там вдали!
Вперёд! Не отставай, друзья!
   АНЯ <всплескивая руками>: И вы так хорошо говорите!
Сегодня здесь дивно!
   ТРОФИМОВ: Да, погода великолепная.
   АНЯ: Что вы со мной сделали, Петя... что я уже не люблю вишнёвого сада, как прежде. Ну что, вы со мной сделали? Я же думала, что лучше нашего вишнёвого сада нет ничего на свете.
   ТРОФИМОВ: Вся Россия наш сад. Земля велика и
прекрасна, есть много на ней чудесных мест. Подумайте, Ань... Аня: ваш дед, прадед, все ваши предки были крепостники, владевшие живыми душами, и неужели с каждой вишни в саду, с каждого листика, с каждого ствола не глядят на вас человеческие существа, неужели вы не слышите голосов… Владеть живыми душами – ведь это переродило всех вас, живших раньше и теперь живущих, так что ваша мать, вы, дядя уже не замечаете, что давно живёте на чужой счёт, на счёт тех людей, которых вы не пускаете дальше передней… Мы отстали, по крайней мере, лет на двести, у нас нет ещё решительно ничего, нет
 определённого отношения к прошлому, мы только
философствуем, жалуемся на тоску или пьём водку. Ведь это так ясно, для того, чтобы начать жить в настоящем,
надо сначала искупить наше прошлое, покончить с ним, а покончить с ним можно только страданием, только
непрерывным, отчаянным трудом. Поймите это, Аня.
   АНЯ: Я понимаю. Дом уже не наш дом, я уйду, даю вам честное слово.
   ТРОФИМОВ: <Неразборчиво>. Если у вас есть ключи от хозяйства, бросьте их  в колодец и уходите. Будьте свободны, как ветер.
   АНЯ <в восторге>: Как хорошо вы говорите!
   ТРОФИМОВ: Верьте мне, Аня, верьте! Мне ещё нет тридцати, я ещё молод, я ещё студент... я ещё студент...    
<Слышно, как Епиходов играет на гитаре все ту же  
 грустную песню. Восходит луна. Где-то около тополей Варя ищет Аню и зовёт>:
   Варя. Аня, Аня, Аня?..       
   ТРОФИМОВ: ...но я уже столько  вынес! Как зима: так я голоден, болен, беден, как нищий...
   Варя. Анечка, Аня?..      
   ТРОФИМОВ: ...и – куда только судьба не гоняла меня, где я только не был!
   Варя. Аня?..            
   ТРОФИМОВ: И всё же всегда, каждую минуту, и днём и ночью, душа моя была полна неизъяснимых  предчувствий... Я предчувствую счастье, Аня... Я уже вижу его: вот оно счастье, вот... вот оно идёт... вот оно приближается. Я слышу его шаги, Аня, вот оно счастье!
   ВАРЯ: Аня?..       
   ГОЛОС: А где штуковая? Да что же это?..
   ВАРЯ: Пойдёмте...          
<Звуки удара>         
   ГОЛОС <поёт>: «Что мне до шумного света,      
                                     Что мне друзья и враги.    
                                     Было бы сердце согрето    
                                     Жаром взаимной любви!»      
<Аплодисменты>       
                                        Занавес
real mp3 txt htm 3. Фонограмма спектакля - часть 3
                                                Действие третье
<Гостиная, отделенная аркой от залы. Горит люстра.  
 Слышно, как в передней играет еврейский оркестр, тот  
 самый, о котором упоминается во втором акте. Вечер. В зале танцуют grand-rond. Голос Симеонова-Пищика:  
 «Promenade а une paire!» Выходят в гостиную: в первой паре Пищик и Шарлотта Ивановна, во второй – Трофимов и  
 Любовь Андреевна, в третьей – Аня с почтовым чиновником, в четвертой – Варя с начальником станции и т. д. Варя  
 тихо плачет и, танцуя, утирает слёзы. В последней паре Дуняша. Идут по гостиной. Пищик кричит: «Grand-rond,  
 balancez!» и «Les cavaliers а genoux et remerciez vos dames!»>
<Фирс во фраке проносит на подносе сельтерскую воду.  
 Входят в гостиную Пищик и Трофимов>
   ПИЩИК: Я полнокровный, со мной уже два раза удар     
был, танцевать трудно, но, как говорится, попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй. Здоровье-то у меня лошадиное. Мой покойный родитель, шутник, царство ему небесное, насчёт, говорил, нашего происхождения, будто древний род   наш Симеоновых-Пищиков происходит от той самой лошади, которую Калигула посадил в сенат… <Садится> Голодная собака верует только в мясо. Так и я... могу только о деньгах.
   ТРОФИМОВ: А у вас в фигуре в самом деле есть что-то 
лошадиное.
   ПИЩИК: А-а... Что лошадь… лошадь хороший зверь…
лошадь продать можно…
<Слышно, как в соседней комнате играют на бильярде>
<В зале под аркой показывается Варя>
   ТРОФИМОВ <дразнит> Мадам Лопахина! Мадам Лопахина!..
   ВАРЯ <сердито>: Облезлый барин!
   ТРОФИМОВ: Да, я облезлый барин и горжусь этим!
   ВАРЯ <в горьком раздумье>: Вот наняли музыкантов, а     
чем платить? <Уходит>
   ПИЩИК: Ницше… философ… величайший, знаменитейший… громадного ума человек, 
говорит, что фальшивые бумажки делать можно.
   ТРОФИМОВ: А вы читали Ницше?
   ПИЩИК: Ну-у... Дашенька говорила. А я щас в таком положении, что хоть фальшивые бумажки делай, а… Послезавтра триста десять рублей платить… Сто тридцать уже достал… <Ощупывает карманы, встревоженно> А... А... А деньги... Деньги пропали! Потерял  деньги! <Неразборчиво> затрачиваешь <неразборчиво> на что-нибудь другое, собирается, в конце концов, и пошли бы миллионы денег. <Сквозь слёзы> Деньги? Деньги пропали! Пропали деньги... Потерял  деньги... <Радостно> Фо... Хе... За подкладку завалились. Даже в пот ударило... 
<Входят Любовь Андреевна и Шарлотта Ивановна>
   РАНЕВСКАЯ <напевает лезгинку>: Отчего так долго нет    Леонида, а? Ну что, он делает так долго в городе? Я не понимаю. <Дуняше> Дуняша, предложите музыкантам чаю.
   ТРОФИМОВ: Торги не состоялись, по всей вероятности.
   РАНЕВСКАЯ: Музыкантов пригласили некстати, 
бал мы затеяли некстати… Ай, ничего… <Садится и тихо напевает>
   ШАРЛОТТА <подаёт Пищику колоду карт: Вот вам     
колода  карт, задумайте какую-нибудь одну карту.
   ПИЩИК: Задумал.
   ШАРЛОТТА: Тасуйте теперь колоду. 
   ПИЩИК: Перетасовал.
   ШАРЛОТТА: Теперь поищите, она у вас в боковом кармане…
   ПИЩИК <достаёт из бокового кармана карту>: А...     
Семёрка пик... <Удивляясь> Вы подумайте, а!  Семёрка пик... Семёрка пик...
   ШАРЛОТТА <держит на ладони колоду карт, говорит Трофимову>: Петя, какая карта сверху?
   ТРОФИМОВ: Дама пик.
   ШАРЛОТТА: Любовь Андревна, какая карта снизу?
   РАНЕВСКАЯ: <Неразборчиво>
   ШАРЛОТТА: Есть!.. <Бьёт по ладони, колода карт исчезает>: А какая сегодня прекрасная погода!
<Ей отвечает таинственный женский голос, точно из-под пола: «А сегодня очень хорошая погода»>
   Вы такой хороший мой идеал…
   ПИЩИК <удивляясь>: О-о... Шарлотта Ивановна… великолепная, я в вас просто влюблён… Я влюблён…  
   ШАРЛОТТА <Пожав плечами>: Влюблен?.. Разве вы можете любить? 
   ТРОФИМОВ <хлопает Пищика по плечу>: Лошадь вы 
этакая…
   ПИЩИК: Э, злодейка, какова?
   ШАРЛОТТА: Прошу внимания, ещё один фокус. Вот очень хороший шкаф, я желаю продавать… Не желает ли кто по-покупать? Ein, zwei,  drei!
   ПИЩИК <спешит за ней>: Злодейка... какова? <Уходит>
   ШАРЛОТТА: Ein, zwei, drei. Капут. <Делает реверанс и убегает>
   РАНЕВСКАЯ: А Леонида всё нет. Ну, что он делает 
так долго в городе, я не понимаю! Имение продано, торги 
не состоялись. Ну, зачем же так долго держать в неведении, а?
   ВАРЯ <стараясь её утешить>: Я уверена, дядечка купил.
   ТРОФИМОВ <насмешливо>: Да-а.
   ВАРЯ: Бабушка прислала ему денег, чтобы он  купил на её имя с переводом долга. Это она для Ани. Я уверена, бог поможет, дядечка купит.
   РАНЕВСКАЯ: Ярославская бабушка прислала 
пятнадцать тысяч, чтоб купить имение на её имя, – нам она не верит, – а этих денег не хватило, чтоб проценты 
заплатить. <Закрывает лицо руками> Сегодня судьба моя 
решается, судьба...
   ТРОФИМОВ <дразнит Варю>: Мадам Лопахина! Мадам Лопахина!
   ВАРЯ <сердито>: Вечный студент! Уже два года увольняют из университета. 
   РАНЕВСКАЯ: Ну что, ты сердишься, Варя? Он дразнит 
тебя Лопахиным? Хочешь – выходи за Лопахина, хороший, 
добрый человек. Не хочешь – не выходи; тебя тут, дуся, никто не неволит…
   ВАРЯ: Что ж, мамочка, он хороший человек, нужно прямо говорить. Он мне нравится.
   РАНЕВСКАЯ: Ну и выходи. Чё ждать, не понимаю!
   ВАРЯ: Мамочка, ну, не могу ж я ему сама делать     
предложение. Уже два года вы мне все говорите про него, говорите, а он или молчит, или шутит. Я понимаю. Он     
богатеет, он делом занят, ему не до меня. О, господи, если бы хоть немного денег, хоть бы сто рублей, ушла бы я   отсюда  совсем. В монастырь бы ушла.
   ТРОФИМОВ: Благолепие!
   ВАРЯ <Трофимову>: Студенту, Петя, надо быть умным! 
<Мягким тоном, со слезами> Какой вы, Петя, стали 
некрасивый, как вы постарели! <Любови Андреевне, уже не плача> Я без дела не могу сидеть, мамочка. Мне всё время надо что-нибудь делать.
<Входит Яша>
   ЯША <едва удерживаясь от смеха>: Епиходов     
бильярдный кий сломал!.. <Уходит>
   ВАРЯ: Зачем это Епиходов-то здесь? Кто ему позволил на бильярде играть? Не понимаю я этих людей… <Уходит>
   РАНЕВСКАЯ: Да, не дразните её, Петя, видите, она и без того в горе.
   ТРОФИМОВ: Уж очень она усердная, не в своё дело     
суётся. Всё лето не давала покоя ни мне, ни Ане, боялась, как бы у нас романа не вышло. Какое ей дело? К тому же я и вида не подавал, я так далёк от пошлости. Мы выше     
любви!
   РАНЕВСКАЯ: А я вот, должно быть, ниже любви. <В     
сильном беспокойстве> Отчего так долго нет Леонида? Ну что, он делает так долго в городе? Я не понимаю. Счастье 
представляется мне до такой степени невероятно, Петя, что я как-то теряюсь… Я ведь могу щас такое сделать... могу закричать… Ну, успокаивайте меня, Петя, успокаивайте. Ну, говорите, говорите, говорите…
   ТРОФИМОВ: Продано ли сегодня имение или не продано – но не всё ли равно? С ним давно уже покончено, нет поворота назад, заросла дорожка. Успокойтесь, дорогая. Но не надо себя обманывать, надо хоть раз в жизни посмотреть 
правде прямо в глаза.
   РАНЕВСКАЯ: Да, какой правде? Вы видите, где 
правда, а я ничего не вижу, точно потеряла зрение. Вы 
смело решаете свои важные вопросы, но не потому ли, 
голубчик, что не перестрадали ни одного вашего вопроса? Вы смело смотрите в жизнь, но не потому ли, что жизнь скрыта от ваших молодых глаз? <Смеётся> Вы смелее, честнее, глубже нас, но будьте великодушны хоть на кончике пальца, ну, пожалейте меня, в конце концов. Ну, я ведь родилась в этом доме, здесь жили отец мой и мать, мой дед здесь жил. Но если хотите продавать вишнёвый сад, ну, продавайте и меня вместе с ним… <Обнимает Трофимова, целует его в лоб> Ведь мой сын же здесь утонул… <Плачет> Ну, пожалейте вы меня, ну, пожалейте вы меня, ну, хороший, добрый человек. Ну, пожалейте...
   ТРОФИМОВ: Ну, я сочувствую... Ну, всей душой сочувствую.
   РАНЕВСКАЯ: Ты мог иначе это делать… иначе. Простите меня, Петя! Простите. <Вынимает платок, на пол падает телеграмма> У меня тяжело на душе. Здесь мне шумно, дрожит душа от каждого звука. Уйти к себе не могу, одной мне страшно. Простите меня, Петя. Я ведь вас люблю... как родного. Я охотно отдала за вас бы Аню, голубчик, но... но ведь надо что-то делать. Но нельзя, чтобы жизнь вас бросала с места на место. Ну и курс надо кончить. Ну и с бородой надо что-то делать... чтоб она росла как-нибудь... 
   ТРОФИМОВ <поднимает телеграмму>: Я не желаю быть красавцем.
   РАНЕВСКАЯ: <Смеётся> Ну, ладно. Получила телеграмму из Парижа. Этот дикий человек опять заболел там, опять с ним нехорошо… И по-настоящему мне б, конечно, надо съездить туда, побыть возле него. 
   ТРОФИМОВ: <Смеётся>  
   РАНЕВСКАЯ: А кто убережёт его от ошибок, кто даст ему   вовремя лекарство? Ну и что тут скрывать или молчать, я люблю этого человека. Люблю… Это камень на моей душе, 
но я люблю этот камень и жить без него не могу.
   ТРОФИМОВ <сквозь слёзы>: Простите за     
откровенность, ради бога: ведь он обобрал вас!
   РАНЕВСКАЯ: Слушайте, я не хочу этого слушать. <Закрывает уши>
   ТРОФИМОВ: Он негодяй, мелкий... ничтожество, негодяй…
   РАНЕВСКАЯ <рассердившись, но сдержанно>: Вам 
двадцать шесть или двадцать пять, а вы ведь гимназист второго класса!
   ТРОФИМОВ: Только вы одна этого не понимаете!
   РАНЕВСКАЯ: В ваши годы надо понимать тех, кто любит. Надо самому влюбляться, милый мой! <Сердито> Да, вы не чистый человек, вы дурак, урод… «Я выше любви!» Да, вы не выше любви, мой милый. Вы, как говорит наш Фирс, недотёпа. В ваши годы, Петя, не иметь любовницы!..
   ТРОФИМОВ <в ужасе>: Боже!. Что она говорит?! 
   РАНЕВСКАЯ: Петя, в ваши годы не иметь любовницы... Петя! В ваши годы, Петя, не иметь любовницы!.. Петя... Петя... В ваши годы, Петя:.. не иметь любовницы...
   ТРОФИМОВ <уходит, но тотчас же возвращается>:     
Между нами всё кончено! <Уходит в переднюю>
   РАНЕВСКАЯ <кричит вслед>: Но, Петя... Но в ваши годы-то, Петя...
<Слышно, как в передней кто-то быстро идёт по лестнице и вдруг с грохотом падает вниз. Аня и Варя вскрикивают, но тотчас же слышится смех>
   Что?..
<Вбегает Аня>
   АНЯ: Петя с лестницы упал! <Убегает>
   РАНЕВСКАЯ: О, господи, какой смешной этот Петя… Петя...
<Начальник станции останавливается среди залы и  
 читает «Грешницу» А. Толстого. Его слушают, но едва он  
 прочёл несколько строк, как из передней доносятся звуки  
 вальса, и чтение обрывается. Все танцуют. Проходят из передней Трофимов, Аня, Варя и Любовь Андреевна>
   РАНЕВСКАЯ: Ну, простите меня, Петя... Ну, чистая душа... Ну, прощения прошу, Петя… Ну, пошли танцевать… <Танцует с Петей>
<Аня и Варя танцуют. Фирс входит, ставит свою палку  
 около боковой двери. Яша тоже вошел из гостиной, смотрит на танцы>
   ЯША: Что?
   ФИРС: Нездоровится мне что-то. Вот прежде у нас на     
балах танцевали бароны, генералы, адмиралы, а сейчас... а сейчас посылаем за почтовым чиновником и начальником станции, да и те не в охотку идут. Ох, что-то ослабел я. 
Барин покойный, дедушка, всех сургучом пользовал, от 
всех болезней. Я сургуч принимаю вот уж скоро двадцать лет каждый день; может, от него и жив.
   ЯША: Надоел ты, дед. <Зевает> Хоть бы ты поскорее 
подох, старый.
   ФИРС: Эх ты… недотёпа! Ой!.. <Бормочет>
<Трофимов и Любовь Андреевна танцуют в зале, потом в  
 гостиной>
   РАНЕВСКАЯ <садится>: Нет сил, устала, посижу…
<Входит Аня>
   АНЯ <взволнованно>: Щас какой-то человек на кухне 
говорил, что вишнёвый сад уже продан сегодня.
   РАНЕВСКАЯ: Кому?
   АНЯ: Не сказал, кому. Ушёл. <Танцует с Трофимовым, оба  уходят в зал>
   ЯША: Да, это старик какой-то болтал чужой. 
   ФИРС: Леонида Андреича ещё нет, не приехал. 
Пальтишко на нём лёгкое, демисезон, того и гляди 
простудится. Ах, молодо-зелено. Молодо-зелено! Господи...
   РАНЕВСКАЯ: Пойдите, узнайте, Яша, кому продано.
   ЯША: Да, ведь старик-то, ушёл. Ушёл. А чёрт его... <Смеётся>
   РАНЕВСКАЯ <с лёгкой досадой>: Чему вы смеётесь? Чему рады?
   ЯША: Епиходов смешон. Пустой человек. Двадцать два 
несчастья.
   РАНЕВСКАЯ: Фирс...
   ФИРС: Да...
   РАНЕВСКАЯ: ...если продадут имение, куда ты пойдёшь?
   ФИРС: Куда прикажете, туда пойду.
   РАНЕВСКАЯ: Что у тебя лицо такое? Ты что не здоров? Шёл бы, знаешь, спать…
   ФИРС: Да… <С усмешкой> Я пойду спать, а без меня тут кто подаст, кто распорядится? Один на весь дом.
   ЯША <Любови Андреевне> Любовь Андревна! Позвольте обратиться к вам с просьбой, будьте так добры! Если опять поедете в Париж, то возьмите меня с собой, сделайте милость. Здесь мне оставаться положительно невозможно. <Оглядываясь, вполголоса> Ну, что ж там говорить, вы же сами видите, страна безнравственная, народ необразованный, скука, кормят отвратительно, тут ещё Фирс этот ходит, бормочет всякие неподходящие слова. Любовь Андревна, возьмите меня в Париж, будьте так добры!
<Входит Пищик>
   ПИЩИК: Позвольте пригласить на вальсишку… <Любовь Андреевна идёт с ним> Лучше я всё-таки сто восемьдесят рубликов я у вас возьму… Я у вас... <Танцует> <Перешли в зал>
   ЯША <тихо напевает>: «Поймёшь ли ты души моей волненье…»
   ДУНЯША <остановилась, чтобы попудриться>: Барыня велит мне танцевать – кавалеров много, а дам мало, – а у меня от танцев кружится голова, сердце бьётся. Фирс Николаич, а сейчас чиновник с почты мне такое сказал, что у меня дыхание захватило.
 <Музыка стихает>
   ФИРС: Что ж он тебе сказал?
   ДУНЯША: Вы, говорит, как цветок. Как цветок… Я очень деликатная девушка и ужасно люблю нежные слова.
   ФИРС: Закрутишься ты.
 <Входит Епиходов>
   ЕПИХОДОВ: Авдотья Фёдоровна не желает меня видеть… как будто я какое-то насекомое. <Вздыхает> Эх, жизнь!
   ДУНЯША: Вам-то что угодно? Я никак не пойму.
   ЕПИХОДОВ: Несомненно, может быть, вы и правы. <Вздыхает> Но, конечно, если взглянуть с точки зрения, то вы, позволю себе так выразиться, извините за откровенность, совершенно привели меня в состояние духа. Я знаю свою фортуну, но каждый день со мной какое-нибудь несчастье, но я не ропщу - привык. Так что с улыбкой смотрю на свою жизнь. Но вы дали мне слово, и хотя я…
   ДУНЯША: Я вас прошу, я вас просто умоляю, оставьте вы меня щас в покое, после поговорим, Теперь я мечтаю. <Играет веером>
   ЕПИХОДОВ: Но у меня несчастье каждый день, а я, позволю себе, так выразиться, улыбаюсь, даже смеюсь.
 <Входит из залы Варя>
   ВАРЯ: Что ещё не ушёл, Семён? Какой же ты, право, неуважительный человек. <Дуняше> Ступай отсюда,   Дуняша. <Епиходову> То на бильярде играешь, кий сломал, то по гостиной расхаживаешь, как гость.
   ЕПИХОДОВ: С меня взыскивать, позвольте вам выразиться, вы не можете.
   ВАРЯ: Я не взыскиваю с тебя, я говорю. Ты ходишь туда и обратно целый день, ничего не делаешь. Конторщика держим, неизвестно – для чего.
   ЕПИХОДОВ <обиженно>: Брожу ли я, бро... хожу ли я, работаю ли я, играю ли я на бильярде, кушаю ли,  об этом могут рассуждать только люди понимающие и старшие.
   ВАРЯ: Ты смеешь мне это говорить!
   ЕПИХОДОВ: Да-да.
   ВАРЯ <Вспылив>: Ты смеешь? Ступай отсюда! вон!
<—>
   ЛОПАХИН ...<хохочет, топочет ногами>: Не смейтесь надо мной, господа! Если бы отец мой и дед встали бы сейчас из гробу и посмотрели бы на всё происходящее, как малограмотный Ермолай купил имение, прекрасней которого нет на всём белом свете... <Хохочет> Я купил имение, где отец мой и дед были рабами, где их не пускали даже на кухню. Да нет, скажите мне, что мне это только представляется, что это только плод вашего воображения, покрытый мраком неизвестности… <Поднимает ключи, ласково улыбаясь> Бросила ключи, хочет показать, что она здесь больше не хозяйка… Ну, да ладно всё равно.
 <Слышно, как настраивается оркестр>
   Музыканты, играй... ...хватит топором по вишнёвому саду, как упадут де... де... деревья! Настроим мы дач, и наши внуки и правнуки увидят здесь новую счастливую жизнь… Музыканты, играй!.. Играй!.. Играй!.. Играй!..
 <Играет музыка. Любовь Андреевна опустилась на стул и горько плачет>
   <С укором> Почему, почему вы меня не послушали, а? А7.. Бедная моя, хорошая, не вернёшь теперь. <Со слезами> Господи, скорее бы это всё прошло, скорее бы изменилась как-нибудь эта наша нескладная, несчастливая жизнь. Музыканты, играй отчётливо!
   ПИЩИК <берёт его под руку, вполголоса>: Не надо, не надо...
   ЛОПАХИН: <Неразборчиво> пусть всё, как я желаю! <С иронией> Идёт новый помещик, владелец вишнёвого сада!
   ПИЩИК: В залу пойдём... Пойдём в залу, пусть она одна… <Берёт его под руку и уводит в зал> 
   ЛОПАХИН: Играй!.. Играй!.. Играй!.. <Толкнул нечаянно столик, едва не опрокинул канделябры> За всё могу заплатить! За всё... могу заплатить! За всё заплачу... <Уходит с Пищиком>
 <В зале и гостиной нет никого, кроме Любови Андреевны, которая сидит, сжалась вся и горько плачет. Тихо играет музыка. Быстро входят Аня и Трофимов. Аня подходит к матери и становится перед ней на колени. Трофимов остаётся у входа в залу>
   АНЯ: Ах, мама!.. Мама... Мама, милая, хорошая, добрая  моя мама... Моя прекрасная, я люблю тебя… я ублажаю тебя, не плачь. Не плачь, мама. Не плачь. Вишнёвый сад продан со всеми, это правда, правда, мама. Не плачь, у тебя осталась жизнь впереди, осталась твоя прекрасная, чистая душа… Не плачь, мама. Мы насадим новый сад, роскошнее этого, и ты увидишь его, и поймёшь... Не плачь, мама... Не плачь, мама, пожалуста.
                                             Занавес
real mp3 txt htm 4. Фонограмма спектакля - часть 4
                                            Действие четвертое
 <Декорация первого акта. Нет ни занавесей на окнах, ни картин, осталось немного мебели, которая сложена в один угол, точно для продажи. Чувствуется пустота. Около выходной двери и в глубине сцены сложены чемоданы, дорожные узлы и т. п. Налево дверь открыта, оттуда слышны голоса Вари и Ани. Лопахин стоит, ждёт. Яша держит поднос со стаканчиками, налитыми шампанским. В передней Епиходов увязывает ящик. За сценой в глубине гул. Это пришли прощаться мужики>
   ЯША: Простой народ прощаться пришёл. Я такого мнения, Ермолай Алексеич: народ добрый, но мало понимает.
   ЛОПАХИН: Да.
 <Гул стихает. Входят через переднюю Любовь Андреевна и Гаев; она не плачет, но бледна, лицо её дрожит, она не может говорить>
   ГАЕВ: Ты отдала им свой кошелёк, Люба. Так нельзя! Так нельзя!
   РАНЕВСКАЯ: Я не могла! Я не могла! <Оба уходят>
   ЛОПАХИН <в дверь, им вслед>: Господа, пожалуйте, по стаканчику шампанского на прощанье. В городе не догадался взять, а на станции оказалась только одна бутылка. Пожалуйте <неразборчиво>. Что, не желаете? <Отходит от двери> Знал бы – не покупал. Тогда и я не буду.<Яша осторожно ставит поднос на стул> На хоть ты выпей, Яш.
   ЯША: С отъезжающими! Счастливо оставаться! <Пьёт> М-м... Ермолай Алексеич...
   ЛОПАХИН: Да...
   ЯША: ...а это шампанское не настоящее... могу вас уверить.
   ЛОПАХИН: Восемь рублей бутылка.
 <Пауза>
   <Поглядев на часы в дверь> Господа,  до отхода поезда остаётся только сорок минут! Значит, через двадцать минут на станцию ехать. Поторапливайтесь, господа, поторапливайтесь.
 <Трофимов в пальто входит со двора>
   ТРОФИМОВ: Чёрт знает, где мои калоши.
   ГОЛОС: Так лучше.
   ЛОПАХИН: Голубчик...
   ТРОФИМОВ: Не нашёл! <В дверь> Аня, нет моих калош!
   ЛОПАХИН: Так, ребята(?)...
   ТРОФИМОВ: Пропали...
   ЛОПАХИН: Я щас в Харьков еду. Поеду с ними в одном поезде. Проживу до самой весны. Я тут заболтался я с вами, соскучился без работы. Отвык я без дела, руки, вон болтаются, словно чужие.
   ТРОФИМОВ: Да, сейчас уедем, и вы опять приметесь за свой полезный труд.
   ЛОПАХИН: Ну...
   ТРОФИМОВ: Аня?..
   ЛОПАХИН: На-ка, на-ка, на-ка, выпей-ка стаканчик.
   ТРОФИМОВ: Нет, нет, не стану.
   ЛОПАХИН: На, на, на....
   ТРОФИМОВ: Нет, не стану, не стану.
   ЛОПАХИН: И куда ж теперь, в Москву?
   ТРОФИМОВ: Да. Сейчас провожу их в город, а завтра... завтра в Москву. Аня?..
   ЛОПАХИН: А-а-а... А профессоры, небось, лекций не читают, всё дожидаются, когда ты приедешь! Да?
   ТРОФИМОВ: Не твоё дело.
   ЛОПАХИН: Интересно, сколько же лет ты учишься в университете?
   Трофимов. Придумай что-нибудь поновей, Ермолай. Это старо и плоско. <Ищет калоши> Послушай... Мы с тобой, пожалуй, не увидимся больше, так вот позволь мне на прощанье дать тебе один совет...
   ЛОПАХИН: Ну...
   ТРОФИМОВ: Не размахивай ты руками! Отвыкни от этой привычки – размахивать руками. И вот тоже: строить дачи и рассчитывать, что со временем из дачников выйдут отдельные хозяева, рассчитывать так – это тоже, значит, размахивать… Как-никак, я всё-таки тебя люблю. У тебя тонкие, нежные пальцы, как у артиста, тонкая и нежная душа… Как-никак, я всё-таки тебя люблю.
   ЛОПАХИН <обнимает его>: Ой... Ты прощай, голубчик. Значит, не поминай лихом, в общем. Желаю тебе оставаться. Знаешь что, возьми-ка у меня денег взаймы.
   ТРОФИМОВ: Да зачем? У меня есть.
   ЛОПАХИН: Возьми, вот. Да, хорошо. Да, давай...
   ТРОФИМОВ: Да нет, у меня есть. Я же перевод получил. Вот у меня в заднем в кармане есть деньги.
   ЛОПАХИН: На-ка вот, на...
   ТРОФИМОВ: Да вот... Да не надо.
   ЛОПАХИН: Ну, любезный, у вас, у вас же нет? Ну, у вас же нет?.. Ну...
   ТРОФИМОВ: Ну, как же нет?
   ЛОПАХИН: Ну, у вас нет?..
   ТРОФИМОВ: Я перевод получил. Вот в заднем в кармане лежат что...
   ЛОПАХИН: Что же?..
   ТРОФИМОВ: Есть у меня деньги. 
   ЛОПАХИН: Ну, подожди... 
   ВАРЯ <из другой комнаты> Возьмите вашу гадость! <Выбрасывает на сцену пару резиновых калош>
   ТРОФИМОВ: Варя, ну что  вы сердитесь?
   ЛОПАХИН: Раз, два, три... А...
   ТРОФИМОВ: Это не мои калоши!
   ЛОПАХИН: Милый, на... Во... Ну. ну...
   ТРОФИМОВ: Ермолай Алексеич, ну, оставьте.
   ЛОПАХИН: Ну, любезный, ну возьми... Да, я посеял тысячу десятин мака, заработал сорок тысяч чистого. Зато когда мой мак цвёл, - какая это была картина! Вот. Значит, я говорю, что я это... Заработал сорок тысяч и хочу дать тебе в долг, потому что могу. Ну, вот и всё.
   ТРОФИМОВ: Да, оставьте, оставьте…
   ЛОПАХИН: На вот. Зачем же нос-то драть? Я ведь попросту, как мужик…
   ТРОФИМОВ: Твой отец - мужик, мой – аптекарь, из этого не следует решительно ничего.
<Лопахин вынимает бумажник>
   Оставьте, оставьте… Дай мне двести тысяч, - я не возьму. Я силён и горд. И всё, что так высоко и дорого цените вы все, богатые и нищие, не имеет надо мной ни малейшей власти, вот как пух, который носится по воздуху. Я могу обходиться без вас, я могу проходить мимо вас. А человечество... человечество идёт вперёд... к высшему счастью, к высшей правде, какое только возможно на земле, и я в первых рядах!
   ЛОПАХИН: Дойдёшь?
   ТРОФИМОВ: Дойду.
   ЛОПАХИН: Да... дойдёт, конечно...
   ТРОФИМОВ: Или укажу другим путь, как дойти.
<Слышно, как вдали стучат топором по дереву>
   ЛОПАХИН: Ну, ладно, голубчик. Счастливо тебе. Э, чёрт... Мы друг перед другом нос дерём, а жизнь знай себе проходит. Да когда... когда я работаю подолгу, без устали, мысли как-то полегче, и тогда мне кажется, будто я знаю, зачем я существую. А сколько ж, брат, людей в России, существуют неизвестно зачем. Да, в общем, циркуляция дела не в этом... Леонид Андреич место взял, будет в банке, шесть тысяч в год… <Смех> Да, я думаю, тоже не усидит, - ленив очень… А?.. Ба... Барышня... Эка, барышня...
   АНЯ <в дверях> Мама вас просит: пока она не уехала, чтоб не рубили вишнёвый сад.
   ТРОФИМОВ: Да... Ермолай Алексеич, в самом деле, неужели не хватает такта… <Уходит через переднюю>
   ЛОПАХИН: Ну, я сеча... я сейчас...
   ТРОФИМОВ: Ну, Ермолай Алексеич... <Уходит через переднюю>
   ЛОПАХИН: Ну, сейчас, сейчас... Ну... Эх, ты, господи... <Уходит за ним>
   АНЯ: Фирса отправили в больницу?
   ЯША: А?.. Отправили, надо думать. Я утром говорил Егору.
   АНЯ <Епиходову, который проходит через залу>: Семён Пантелеич, справьтесь, пожалуйста, отправили ли Фирса в больницу.
   ЯША <обиженно>: Да, утром я говорил Егору. Ну, что по десяти раз спрашивать!
   ЕПИХОДОВ: Долголетний Фирс, по моему окончательному мнению, в починку не годится, ему давно уже пора к праотцам. А я ему могу только позавидовать. <Уходит>
   ЯША <насмешливо>: Двадцать два несчастья…
   ВАРЯ <за дверью>: Фирса отправили в больницу?
   АНЯ: Отправили.
   ВАРЯ: Почему письмо не взяли к доктору?
   АНЯ: Надо вдогонку послать… <Уходит>
   ВАРЯ <из соседней комнаты>: А где Яша? Скажите ему, что его мать пришла из деревни, хочет попрощаться с ним.
   ЯША <машет рукой>: Выводите только из терпения.
 <Дуняша всё время хлопочет около вещей; теперь, когда Яша остался один, она подошла к нему>
   ДУНЯША: Хоть бы взглянули разочек, Яша. Вы уезжаете… меня покидаете… <Плачет и бросается ему на шею>
   ЯША: Ну, чё плакать-то? <Пьёт шампанское> Щас мы уезжаем в Париж,  сядем в курьерский, закатим, токо нас и видели. Чё плакать-то? Вив ла Франс!.. Ну, здесь не по мне, не могу я здесь жить… Насмотрелся я на это невежество во – будет с меня. <Пьёт шампанское> Ну?.. Ну, чего плакать-то? Чё плакать?.. Ведите себя прилично, тогда не будете плакать.
   ДУНЯША <пудрится, глядясь в зеркальце>: Ну пришлите мне из Парижа письмо. Яшенька, ведь я вас любила, так любила! Я нежное существо, Яша! Пришлите...
 <Входят Любовь Андреевна, Гаев, Аня и Шарлотта Ивановна>
   ГАЕВ: Ехать бы нам. Да, немного осталось. <Глядя на Яшу> От кого это здесь селёдкой пахнет?
   РАНЕВСКАЯ: Ну, минут через десять будем в экипажи садиться… <Окидывает взглядом комнату> Прощай, милый дом, старый дедушка. Придёт зима, настанет лето, тебя не будет, тебя сломают. О, господи!.. Господи!.. <Целует горячо дочь> Ты рада? Твои глазки сияют, как два алмаза. Ты рада?
   АНЯ: Очень, очень! Ещё бы! Начинается новая жизнь, мама!
   ГАЕВ <весело>: На самом деле, теперь всё хорошо. До продажи вишнёвого сада мы все волновались, страдали, переживали, а потом, когда вопрос был решён окончательно и бесповоротно, мы все успокоились, даже повеселели… Я банковский служака, я теперь финансист… Люба?.. Люба?.. Люба, да ты как-никак, выглядишь лучше, это несомненно.
   РАНЕВСКАЯ: Да... Стала спать лучше. Нервы стали лучше. <Ей подают шляпу и пальто> Забирайте вещи, Яша, пора. Пора.
   АНЯ: Пора...
   РАНЕВСКАЯ <Ане>: Прощай, моя. Прощай, моя милая. Я уезжаю в Париж. Буду жить там на деньги, которые прислала бабушка из Ярославля. Бабушка!.. Этих денег хватит ненадолго.
   АНЯ: Ты, мамочка, вернёшься скоро, скоро… не правда ли? Я выдержу экзамен в гимназии, потом буду работать, тебе помогать.  Мы будем вместе читать разные книги… <Целует матери руки> Мы будем читать в осенние вечера и нам откроется новый, чудесный мир… <Мечтает> Приезжай, мама.
   РАНЕВСКАЯ: Приеду... Приеду, моё золотце, приеду. <Обнимает дочь>
 <Входит Лопахин. Шарлотта тихо напевает песенку>
   ГАЕВ: Счастливая Шарлотта поёт!
   ШАРЛОТТА <берёт узел, похожий на свёрнутого ребенка> «Мне тебя так жалко»! <Смеётся> <Бросает узел на место> Лид, вы, пожалуйста, найдите мне место. Я не могу так.
   ЛОПАХИН: Шарлотта Ивановна, придумаем что-нибудь. Придумаем, придумаем...
   ГАЕВ: Все нас бросают, Варя уходит… мы стали вдруг не нужны.
   ШАРЛОТТА: А в городе мне жить негде. Пора уходить…
<Входит Пищик>
   ПИЩИК <запыхавшись>: О-о-о! Дайте отдышаться… Почтеннейшие... Воды дайте… Давненьш...
   ГАЕВ: За деньгами небось? Слуга покорный, ухожу от греха… <Уходит>
   ПИЩИК: Давненько не был у вас, почтеннейшая и удивительная… <Лопахину> Ты здесь, громадного ума человек… возьми… получи… <Подаёт Лопахину деньги> Четыреста… За мной остаётся восемьсот сорок.
   ЛОПАХИН <в недоумении пожимает плечами>: Подожди, где ж ты... Подожди... Ты где достал?
   ПИЩИК <Любови Андреевне>: Давненько не был у вас, почтеннейшая и уважаемая... Вам четыреста, а остальные потом. Событие необычайнейшее. Приехали англичане, нашли у меня в земле какую-то белую глину…
   ЛОПАХИН: Послушай... дожди...
   ПИЩИК: Ой, господи... Сейчас в вагоне один молодой человек, совет говорит, что один философ советует прыгать с крыш… «Прыгайте!», говорит, с крыш и всё, и в этом вся задача. Вы подумайте, а? Ха-ха-ха... Ой... Сдал им участок на двадцать четыре года… Всё, щас извините, некогда… Надо ехать к Знойкову… к Кардамоновым…  <Пьёт> В четверг заеду… Всё... Всё!
   РАНЕВСКАЯ: Мы сейчас в город, а завтра я за границу…
   ПИЩИК: А-а... То-то я гляжу: мебель… чемоданы… <Сквозь слёзы> Ну, ничего, ничего… Величайшего ума люди… эти англичане… Ничего, ничего… Будьте счастливы… Бог вам поможет… Всему на свете бывает конец… <Целует руку Любови Андреевне> Слышите, что мне конец пришёл, вспомните вот эту самую лошадь, скажите: «Был, так ведь, такой сякой Симеонов-Пищик… царство ему небесное»… Погода щас... Да… <Уходит в сильном смущении, но тотчас же возвращается и говорит в дверях> Дашенька вам кланяется... <Уходит>
   РАНЕВСКАЯ: Ну... теперь можно и ехать. <Плачет> Уезжаю я с двумя заботами. Первая – больной Фирс. <Взглянув на часы> Ещё есть пять минут…
   АНЯ: Мама, Фирса отправили в больницу. Яша утром отправил.
   РАНЕВСКАЯ: Вторая моя печаль – это Варя. Она привыкла работать, теперь как рыба без воды. <Пауза> Ермолай Алексеич...
   АНЯ: Мама...
   РАНЕВСКАЯ: ...я  думала вы женитесь.
   АНЯ: Мама... 
   ЛОПАХИН: Да ведь, в общем...
   РАНЕВСКАЯ: По всему было видно...
   АНЯ: Мама...
   РАНЕВСКАЯ: ...вас она любит... 
   Аня. Мам...
   РАНЕВСКАЯ: ...вам нравится. Я не понимаю, почему вы медлите? Я просто этого не понимаю.
 <Шепчет Ане, та кивает Шарлотте, и обе уходят>
   ЛОПАХИН: Да я и сам, Любовь Андревна, не понимаю.  Да, в общем, я хоть сейчас готов…   Давайте... а то ведь без вас, я чувствую, так и не сделаю предложения.
   РАНЕВСКАЯ: Ну и прекрасно. Ведь одна минута нужна.
   ЛОПАХИН: Давайте... 
   РАНЕВСКАЯ: Я. я, я... вот, вот...
   ЛОПАХИН: Вот как раз... и шампанское есть. <Поглядев на стаканчики> Выпили... Просто называется, вылакать...
<Пауза>
 <За дверью сдержанный смех, шепот, наконец входит Варя>
   ВАРЯ <долго осматривает вещи> Куда ж я положила-то, никак не найду…
   ЛОПАХИН: Вы чего... чего ищете, Варвара Михайловна?
   ВАРЯ: Да вот сама положила, сама не помню куда.
   ЛОПАХИН: Ну, куда ж вы теперь?
   ВАРЯ: Я?
   ЛОПАХИН: Да.
   ВАРЯ: Я к Рагулиным нанялась смотреть за хозяйством… в экономки, что ли.
   ЛОПАХИН: А, это в Яшнево? Вёрст семьдесят будет.
   ВАРЯ: Да.
   ЛОПАХИН: Да... Вот и кончена жизнь в этом доме… Да?
   ВАРЯ: Да. <Оглядывая вещи> Может быть, дед... Может быть, я в сундук положила…
   ЛОПАХИН:  Что?
   ВАРЯ: Да, жизнь в этом доме кончилась… больше уж не будет…
   ЛОПАХИН: А я щас в Харьков.
   ВАРЯ: Так...
   ЛОПАХИН: А проживу там до самой весны, а в доме Епиходова оставляю … Я его нанял.
   ВАРЯ: Кого?
   ЛОПАХИН: Епиходова...
   ВАРЯ: Ой, господи... <Смеётся> Ну что?..
   ЛОПАХИН: Вот в прошлом году об эту пору снег шёл, а теперь солнечно, ясно.
   ВАРЯ: Да.
   ЛОПАХИН: Только вот мороз... на градуснике три градуса.
   ВАРЯ: Да... А это я не посмотрела. Разбит у нас градусник…
 <Голос в дверь со двора: «Ермолай Алексеич!..»>
   ЛОПАХИН <точно давно ждал этого зова>: А? Щас, иду, я... Щас, иду, а... <Быстро уходит>
<Варя, сидя на полу, положив голову на узел с платьем, тихо рыдает>
<Отворяется дверь, осторожно входит Любовь Андреевна>
   РАНЕВСКАЯ: Тихо, тихо...
 <Пауза>
   Надо ехать.
   ВАРЯ <уже не плачет, вытерла глаза>: Да... Надо ехать. Я к Рагулиным поспею сегодня, не опоздать бы только на поезд…
   РАНЕВСКАЯ <в дверь>: Аня?
   АНЯ: А?..
   РАНЕВСКАЯ: Собирай вещи!
 <Входит Аня, потом Гаев, Шарлотта Ивановна. На Гаеве тёплое пальто с башлыком. Сходится прислуга, извозчики. Около вещей хлопочет Епиходов>
   АНЯ <радостно>: В дорогу?
   ГАЕВ: Друзья мои, мои милые, дорогие друзья мои!
   АНЯ <умоляюще> Дядя!
   ГАЕВ: Покидая этот дом навсегда...
   ВАРЯ: Дядечка...  
   ГАЕВ: ...могу ли я умолчать, могу ли я удержаться, чтобы не высказать на прощанье те чувства, которые наполняют теперь всё моё существо…
   АНЯ <умоляюще> Дядя!
   ВАРЯ: Дядечка, дядечка, дядя...
 <Входит Трофимов, потом Лопахин>
   ЛОПАХИН: Пора, пора... Пора ехать! Пора ехать, господа! Господа, пора ехать. Епиходов, моё пальто!
   РАНЕВСКАЯ: Я ещё посижу пять минуут. Точно никогда не видела, какие в этом доме стены, какой потолок и теперь на них гляжу с такой нежностью и любовью…
   ГАЕВ: А я помню, когда мне было шесть лет, в Троицын день я сидел вот на этом окне и смотрел, как мой отец шёл в церковь…
   РАНЕВСКАЯ: Забирайте вещи.
   ЛОПАХИН: <Епиходову, надевая пальто> Так, Епиходов, ты ж смотри, чтоб всё было в порядке.
   ЕПИХОДОВ <говорит сиплым голосом>: Будьте покойны, Ермолай Алексеич!
   ЛОПАХИН: А что у тебя с голосом?
   ЕПИХОДОВ: Сейчас воду пил, проглотил что-то.
   ЯША <с презрением>: Невежество…
   РАНЕВСКАЯ: Мы ведь уедем – здесь не останется ни души…
   ЛОПАХИН: До самой весны.
 <Варя выдёргивает из узла зонтик, похоже, как будто она замахнулась)
 <Лопахин делает вид, что испугался>
   ВАРЯ: Да, вы что, карпуль?.. Я не думала.
   ТРОФИМОВ: Господа, пора садиться в экипаж… Скоро поезд придёт!
   ВАРЯ: Петя, вот они, ваши калоши. <Со слезами> Какие они у вас старые, грязные…
   ТРОФИМОВ <надевая калоши>: Господа, ехать пора... Пора!..
   ГАЕВ <сильно смущён, боится заплакать>: Поезд… станция… Жёлтого дуплетом в угол…
   РАНЕВСКАЯ: Едем, господа!
   ЛОПАХИН: Значит, все здесь? Там никого не осталось? <Запирает боковую дверь налево> Ну-ка: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять... Епиходов, ты же... надо там запереть, там вещи. Позволь... Пора...
   РАНЕВСКАЯ: Пора...
   АНЯ: Прощай, дом! Прощай, старая жизнь!
   ТРОФИМОВ: Здравствуй, новая жизнь!.. <Уходит с Аней>
 <Варя окидывает взглядом комнату и не спеша уходит>
 <Уходят Яша и Шарлотта с собачкой>
   ЛОПАХИН: Да... Ну, до свиданция!.. Пора... <Уходит>
 <Любовь Андреевна и Гаев остались вдвоём. Они точно ждали этого, бросаются на шею друг другу и рыдают сдержанно, тихо, боясь, чтобы их не услышали>
   АНЯ: Мама, мамочка...
   ГАЕВ <в отчаянии>: Сестра моя, сестра моя…
   РАНЕВСКАЯ: О, мой милый, мой нежный, прекрасный сад!.. Моя жизнь, моя молодость, счастье моё, прощай!.. Прощай!..
 <Голос Ани весело, призывающе: «Мама!..»>
 <Голос Трофимова весело, возбужденно: «Ау!..»>
 <Уходят>
 <Сцена пуста. Слышно, как на ключ запирают все двери, как потом отъезжают экипажи. Становится тихо. Среди тишины раздается глухой стук топора по дереву, звучащий одиноко и грустно>
 <Слышатся шаги. Из двери, что направо, показывается Фирс. Он одет, как всегда, в пиджаке и белой жилетке, на ногах туфли. Он болен>
   ФИРС <подходит к двери, трогает за ручку>: Заперто. Уехали… <Садится на диван> Про меня забыли… Ну, ничего, я здесь… я здесь посижу… <Плачет> А Леонид Андреич, шубу не надел, в пальто поехал… Я... я не до… Ах, молодо-зелено, молодо-зелено! Жизнь прошла, словно и не жил… <Ложится> Я полежу… Эх, ты... Силушки-то у тебя нет, ничего не осталось, ничего… Эх ты… недотёпа!.. Недотё... <Лежит неподвижно>
 <Слышится отдалённый звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, печальный. Наступает тишина, и только слышно, как далеко в саду топором стучат по дереву>
                                         Занавес
   1904
real mp3 txt htm 5. Фонограмма спектакля - часть 5
Наличие фонограммы: 001 , 005 , ___ , ___ .
Наличие стенограммы: ___ , ___ , ___ , ___ .
Служебный блокнот: html | txt | doc | ?
Блокнот: html | txt | doc | ?

        Появление сообщений об ошибках при обращении к файлам RealAudio, mp3, txt означает, что к серверу, на котором размещены эти файлы, нет доступа. Повторите запрос спустя некоторое время или на следующий день.
        Об ошибках в работе сайта Вы можете сообщить нам по e-mail .

        Если Вы располагаете любой информацией об этой записи (воспоминания очевидцев, недостающие песни, песни в полном объеме или с лучшим качеством, отсутствующие комментарии, фотографии, публикации с упоминаниями и т.д.), пожалуйста, свяжитесь с нами по e-mail :
Ваши уточнения, дополнения, замечания о записи 01_0286
- На первую страницу сайта - - Обратно -
На первую страницу |
К оглавлению | сайта
Последнее обновление:  21 мая 2024 г. + Counter CO.KZ
Владимир Высоцкий Vladimir Vysotsky Vissotski Vissotsky Visocki Visotski Visotsky Visotskiy VVysоckij
Wladimir Wysotsky Vysockij Vysockiy Vysotski Vysotskij Vysotsky Wisocki VVysockij WSVVb1SS0CKiY