Владимир Высоцкий. Содержание записи 01_0186 * Vladimir Vysotsky WWW. (When? Where? Who?). Владимир Высоцкий. Когда? Где? Кто? * VVysockij * VVYS0CKiY


					ДЕТСКИЕ ГОЛОСА: Здравствуйте. - Здравствуйте. - Здравствуйте. - Здравствуй. - Здравствуйте. - Здравствуйте. ГОЛОС: Печальную повесть сыграют лицедеи с площади Таганки. ГОЛОСА: О твёрдости и слабости. - О поисках и происках. - Хор долдонов - монахов исполнят артисты театра. - А надежды на светлое будущее изобразят ребята из нашего интерната. <Аплодисменты> ГОЛОС: Раз, два, три, четыре, пять, шесть, а где же седьмая? ГОЛОС: А седьмую звёздочку видит тот, у кого зоркий глаз. МУЖСКОЙ ГОЛОС: Ты что же это в театре хулиганишь, а, а? МУЖСКИЕ ГОЛОСА (поют): В этом мире всё в порядке Ничего не происходит, Все в довольстве и в достатке. Солнце всходит и заходит. ДЕТСКИЕ ГОЛОСА (поют): В этом мире не порядок - Много мыслей и догадок. Галилео Галилей Перед всеми утверждает, Что мы с солнцем совершаем Вместе со круговорот. А как раз - наоборот. МУЖСКИЕ ГОЛОСА: Что вы дети, что вы дети, Позабудьте бредни эти. <Галилео Галилей, учитель математики в Падуе, хочет доказать правильность нового учения Коперника о строении вселенной> <Небогатая рабочая комната Галилея в Падуе. Утро. Мальчик Андреа, сын экономки, приносит Галилею стакан молока и булочку> ГАЛИЛЕЙ <умывается; обнажён до пояса, фыркает, весел>: Поставь молоко на стол, только смотри не трогай там ни одной книги. АНДРЕА: Мать говорит, что надо заплатить молочнику, а то он скоро будет делать круги вокруг нашего дома, господин Галилей. ГАЛИЛЕЙ: Надо говорить: "описывать окружность", Андреа. АНДРЕА: Как вам будет угодно. Но если мы не заплатим, он и опишет окружность вокруг нас, господин Галилей. ГАЛИЛЕЙ: А вот господин Камбионе, судебный исполнитель, идёт прямо к нам и при этом выбирает, какое расстояние между двумя точками? АНДРЕА <ухмыляясь>: Кратчайшее. ГАЛИЛЕЙ: Молодец! У меня есть кое-что для тебя. Посмотри-ка там, за звёздными таблицами. АНДРЕА <вытаскивает из-за таблиц большую деревянную модель солнечной системы Птолемея>: Что это такое? ГАЛИЛЕЙ: Это астролябия - такая штука, которая показывает, как солнце и звёзды движутся вокруг нашей Земли. Так думали в старину. АНДРЕА: Что значит - так думали? ГАЛИЛЕЙ: Давай исследуем это. Прежде всего опиши, что видишь. АНДРЕА: В середине находится маленький шар... ГАЛИЛЕЙ: Это Земля. АНДРЕА: А вокруг него, одно над другим, кольца. ГАЛИЛЕЙ: Сколько их? АНДРЕА: Восемь. ГАЛИЛЕЙ: Это кристаллические сферы. АНДРЕА: Тут полоски, на них написаны слова. ГАЛИЛЕЙ: Какие слова? АНДРЕА: Названия звёзд. ГАЛИЛЕЙ: Например? АНДРЕА: Вот тут Луна, тут так написано. А над ним - Солнце. ГАЛИЛЕЙ: Ну а теперь двигай Солнце. АНДРЕА:<вращает кольца>: Красиво получается. Только вот... Мы так закупорены. ГАЛИЛЕЙ: <вытираясь>: Да. Молодец! Я ощутил то же самое, Андреа, когда впервые увидел эту штуку. Некоторые чувствуют это. <Бросает Андреа полотенце и подставляет спину, чтобы тот вытер> Кольца, стены и неподвижность! Тысячи лет кряду люди думали, что Солнце и звёзды движутся вокруг нашей Земли. Вот тута вот... АНДРЕА: Да. ГАЛИЛЕЙ: ...вот. Во да. И папы, и кардиналы, и князья и учёные, и торговки рыбой, и даже школьники думали, что они неподвижно сидят в этом кристаллическом шаре. Но теперь мы выбираемся из него, Андреа. Потому что старые времена миновали, и наступило новое время. <Звучит музыка> ГАЛИЛЕЙ: Человечество всё как будто ждёт чего-то. И знаешь, Андреа, мне хочется думать, что всё это началось с кораблей. С незапамятных времён корабли всё ползали вдоль побережий, но потом они вышли в открытое море. И там, где гнездилась вера, теперь гнездится сомнение. И с самыми почтенными истинами теперь обращаются запросто; и сомневаются в том, в чём прежде никогда не сомневались. И от этого, Андреа, возник такой сквозняк, что он раздувает расшитые золотом полы прелатских и княжеских одежд. И становятся видны их ноги, жирные или тощие, но такие же, как у нас. А небеса, оказывается, пусты. И поэтому раздаётся весёлый хохот. И Земля весело катится вокруг нашего Солнца, и кардиналы, и князья, и учёные, и торговки рыбой, даже сам папа катятся вместе с ней. Как сказал поэт?.. Дальше... АНДРЕА: "О рассвет великих начинаний! О дыханье ветра, что веет Со вновь открытых берегов!" Пейте ваше молоко, а то скоро кто-нибудь придёт. ГАЛИЛЕЙ: Ну а ты понял из того... что-нибудь из того, что я объяснял тебе вчера? АНДРЕА: О чём это? Об этом Кипернике, у которого всё вертится? ГАЛИЛЕЙ: Да, о нём. АНДРЕА: Нет, не понял. Как я могу это понять? Это очень трудно. ГАЛИЛЕЙ: Так вот я и хочу, чтоб ты это понял и чтоб все это понимали. Поэтому я и покупаю дорогие книги, вместо того чтобы платить молочнику. АНДРЕА: Я же сам вижу, то Солнце вечером садится здесь, а утром - там. Как же оно может быть неподвижным? Никак не может! ГАЛИЛЕЙ: Ты видишь? Что ты видишь? Ты ничего не видишь. Ты глазеешь. А глазеть - это не значит видеть, Андреа. <Ставит железный умывальник посреди комнаты> Это пусть будет Солнце. Садись. <Андреа садится на стул, Галилей становится за ним> ГАЛИЛЕЙ: Так, где Солнце: справа или слева? АНДРЕА: Слева. ГАЛИЛЕЙ: А когда оно будет справа? АНДРЕА: Когда вы его перенесёте направо, конечно же! ГАЛИЛЕЙ: Не только так. <Подымает Андреа вместе со стулом и поворачивает его на 180 градусов> Где теперь Солнце? АНДРЕА: Справа. ГАЛИЛЕЙ: Оно двигалось? Андреа. Нет. ГАЛИЛЕЙ: А что двигалось? АНДРЕА: Я двигался. ГАЛИЛЕЙ <орёт>: Чепуха! Дурень! Стул двигался! АНДРЕА: Но и я вместе с ним! ГАЛИЛЕЙ: Верно. Стул - это Земля. Ты на ней и сидел. ГОСПОЖА САРТИ <вошла, чтобы застелить постель, и наблюдала всё происходящее>: Ну вот, опять двадцать пять. Что вы делаете с моим парнишкой, господин Галилей? ГАЛИЛЕЙ <говорит по-латыни: Tempora mutantur, et nos mutamur in illis.> Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. ГОСПОЖА САРТИ: Господи, что это? ГАЛИЛЕЙ: Я учу его видеть, дорогая Сарти. ГОСПОЖА САРТИ: Тем, что таскаете его по комнате? Андреа. Мам, ну, подожди. Ты в этом ничего не понимаешь. ГОСПОЖА САРТИ: Ты у меня, зато много понимаешь. Тут приходил молодой человек, который очень хочет учиться. Он принёс рекомендательное письмо. <Подаёт письмо> И очень хорошо одет. Ну, вы Андреа скоро обучите до того, что он будет говорить, что дважды два - пять. Он же путает всё, что вы ему рассказываете. Вчера вечером он мне долго доказывал, что Земля крутится вокруг Солнца. Он, видите ли, твёрдо убеждён, Святая мадонна, прости ему при ребёнке. Он, видите ли, твёрдо убеждён, что это вычислил какой-то господин по имени Киперникус. АНДРЕА: А разве Киперникус этого не вычислил, скажите сами, господин Галилей? ГОСПОЖА САРТИ: Ах, вот оно что. Значит, вы и вправду ему рассказываете такую чепуху? Ну, что же вы делаете? Ведь он же болтает об этом в школе, а господа священники приходят ко мне жаловаться, что он плетёт греховную ересь. Вы бы постыдились, господин Галилей. ГАЛИЛЕЙ <ест>: Дорогая Сарти... Дорогая Сарти, после долгих исследований, и в результате жестоких споров мы с Андреа сделали открытие, которое не можем больше держать в тайне от мира. Наступает новое время, дорогая Сарти, великое время, одно удовольствие жить в такое время. ГОСПОЖА САРТИ: Да неужели? ГАЛИЛЕЙ: Да. ГОСПОЖА САРТИ: Надеюсь, господин Галилей, в это новое время мы сможем заплатить за молоко, м-м?.. <Показывает на письмо> Я вас очень прошу, ну, сделайте хоть раз такую милость, ну, не отказывайтесь в этот раз. И помните о том, что вы должны заплатить за молоко... ГАЛИЛЕЙ <смеясь>: Ну, дайте мне хоть молоко допить! ГОСПОЖА САРТИ: Отойди. <Уходит> ГАЛИЛЕЙ: <Обращаясь к Андреа>:Значит, кое-что всё-таки мы вчера поняли, а? АНДРЕА: Это я говорил, специально, чтобы её рассердить. Но ведь это же неправильно. Стул, на котором я сидел, вы только боком поворачивали <показывает рукой>, вы ж его не переворачивали, иначе б я упал, и это факт. ГАЛИЛЕЙ: Но ведь я тебе доказал... АНДРЕА: А ночью я думал и понял, что если Земля вот так вращалась, я бы всю ночь висел головой вниз. И это факт. ГАЛИЛЕЙ: Хорошо! <Берёт со стола яблоко> Это пусть будет Земля. А вот ты на ней. Начинаем вращать Землю. АНДРЕА: Вот я вишу головой вниз. ГАЛИЛЕЙ: Ну, почему, посмотри внимательней! Где голова? АНДРЕА <показывает на яблоко>: Вот здесь. Внизу. ГАЛИЛЕЙ: Ну, почему же? <Поворачивает яблоко в обратную сторону> Разве она по-прежнему не на том же месте? Разве по-прежнему ноги твои не ниже головы? Ну, разве, когда я переворачиваю, ты стоишь вот, вот так? <Вынимает щепку и переворачивает её> АНДРЕА: А почему ж я не замечаю, как она перевернулась? ГАЛИЛЕЙ: А потому что ты... движешься вместе с ней! И ты, и воздух, и всё, что есть на шаре. <Входит Людовико Maрсили - богатый молодой человек> ГАЛИЛЕЙ: У нас тут как на проходном дворе. ЛЮДОВИКО: Доброе утро, сударь. Меня зовут Людовико Марсили. ГАЛИЛЕЙ <читает рекомендательное письмо>: А, вы бывали в Голландии? ЛЮДОВИКО: Да, и там много слышал о вас. ГАЛИЛЕЙ: Да. А ваша мамаша владеет поместьями в Кампанье? ЛЮДОВИКО: Да, мама хотела, чтоб я посмотрел свет. Где что имеется и тому подобное. ГАЛИЛЕЙ: Да, и в Голландии вы услышали, что в Италии, например, имеюсь я. ЛЮДОВИКО: А так как мама хотела, чтоб я ещё и науками малость позанимался... ГАЛИЛЕЙ: Частные уроки - десять скуди в месяц. ЛЮДОВИКО: Отлично-с. ГАЛИЛЕЙ: А что вас интересует? ЛЮДОВИКО: Лошади. ГАЛИЛЕЙ: Ах вот как! ЛЮДОВИКО: У меня, видите ли, господин Галилей, голова не приспособлена к наукам. ГАЛИЛЕЙ: Тогда пятнадцать скуди. ЛЮДОВИКО: Прекрасно. ГАЛИЛЕЙ: Я буду заниматься с вами по утрам, так что с тобой уже не выйдет, Андреа. Сам пойми, ты же ведь не платишь. АНДРЕА: Ладно. Я пошёл. Можно мне взять яблоко? ГАЛИЛЕЙ: Да, конечно. ЛЮДОВИКО: Только вам придётся запастись терпением, чтоб меня учить. Потому что ведь в науках всё не так, как следует по здравому человеческому разумению. АНДРЕА: <Смеётся и уходит> ЛЮДОВИКО: Странный молодой человек. Возьмите, например, эту диковинную трубу, которую продают в Амстердаме. Я её подробно исследовал. Футляр из зелёной кожи, две линзы: одна, обратите внимание, такая <показывает жестами двоякую выпуклость>, другая - такая <показывает двоякую вогнутость>. Мне говорят: одна увеличивает, другая - уменьшает. Но каждый разумный человек, конечно, поймет: они друг дружку должны уравнивать. Неверно! Сквозь эту штуку всё видно увеличенным в пять раз. Вот вам и вся ваша наука. ГАЛИЛЕЙ: Что видно увеличено в пять раз? ЛЮДОВИКО: А-а, что же в тако...? Ах, да: колокольни, голуби и всё, что вдали. ГАЛИЛЕЙ: Вы что, сами видели увеличенные колокольни? ЛЮДОВИКО: Разумеется, сударь. ГАЛИЛЕЙ: И в трубе две линзы? <Набрасывает на листе бумаги чертёж> ЛЮДОВИКО: Э... две. ГАЛИЛЕЙ: Как давно изобрели эту штуку? ЛЮДОВИКО: Я думаю, она была не старше нескольких дней, когда я уезжал из Голландии. Как раз только что начали продавать. ГАЛИЛЕЙ: Так это выглядит? ЛЮДОВИКО: Вот так? Угу... Да. ГАЛИЛЕЙ <почти дружелюбно>: И зачем вам нужна физика? Почему не коневодство? <Незамеченная Галилеем, входит госпожа Сарти> ЛЮДОВИКО: Мама считает, что немного науки просто необходимо. Нынче, знаете ли, без науки и шагу ступить нельзя. ГАЛИЛЕЙ: <Замечает госпожу Сарти>: Ну, хорошо, приходите во вторник утром. ГОСПОЖА САРТИ: Я очень рада, что вы будете учиться у господина Галилея. До свидания. ЛЮДОВИКО: Благодарю вас. До свидания. ГОСПОЖА САРТИ: До свидания. <Людовико уходит> ГАЛИЛЕЙ: Ну, ну, не смотри... не смотри на меня так. Я же взял этот урок. ГОСПОЖА САРТИ: Да, потому что вовремя заметили меня. Там пришёл господин куратор. ГАЛИЛЕЙ: Ну что, он сейчас очень кстати, веди его сюда, Может быть, через него мне удастся раздобыть пятьсот скуди, тогда не нужны будут твои уроки. ГОСПОЖА САРТИ: Господин куратор, слышали... Пожалуста. <Госпожа Сарти уходит и вводит куратора> ГАЛИЛЕЙ <тем временем, продолжая одеваться, в промежутках, делая записи на клочках бумаги>: Добрый день, господин Приули, одолжите мне полскуди. <Куратор достаёт из кошелька и протягивает Галилею монету> ГАЛИЛЕЙ: Благодарю вас. Сарти... ГОСПОЖА САРТИ: Да тут я... ГАЛИЛЕЙ: Куда ж вы, чёрт... ГОСПОЖА САРТИ: Да тут я, тут... ГАЛИЛЕЙ: Пошлите Андреа в лавку к мастеру, который делает очки. Пусть купит две линзы, тут заданы размеры. <Госпожа Сарти уходит с запиской> КУРАТОР: Я пришёл по поводу вашего ходатайства о повышении вам жалованья до тысячи скуди. Галилей. Ну? КУРАТОР: Ну... Галилей. Что? КУРАТОР: Что? Ничего. К сожалению, я не могу ходатайствовать об этом перед университетом. Ведь вы же знаете, что математические коллегии ничего не приносят университету. Математика - это чистое искусство, не приносящее доходов. То есть, вы не подумайте, что наша республика её не ценит. Ценит, притом даже весьма высоко. Но математика не так необходима, как богословие, не так полезна, как философия, зато доставляет знатокам безмерное наслаждение. ГАЛИЛЕЙ <склонившись над бумагами>: Но я не могу жить на пятьсот скуди, любезный. КУРАТОР: Однако, господин Галилей, ведь вы же преподаёте там всего два раза в неделю по два часа. А ваша исключительная известность, несомненно, доставит вам любое количество учеников, которые могут платить за уроки. Неужели у вас нет платных учеников? ГАЛИЛЕЙ: Сударь, у меня их слишком много! Я всё учу, учу и учу, а когда мне самому учиться? Послушайте, вы, человек божий, я не так хитроумен, как господа с философского факультета. Я глуп. Я вынужден латать прорехи в моих знаниях. А когда мне этим заниматься? Послушайте, сударь, моя наука ещё очень любознательна! Вместо ответов на самые высокие вопросы мы имеем пока только гипотезы, но мы требуем доказательств от самих себя. А как мне продвигаться вперёд... КУРАТОР: Вперёд... ГАЛИЛЕЙ: ...если только для того, чтобы обеспечить свое существование, я вынужден объяснять каждому болвану, который может заплатить, что параллельные линии пересекаются в бесконечности? КУРАТОР: Да-да-да... Ну да... Но... Но не забывайте, однако, что если наша республика платит меньше, чем некоторые князья, зато ведь наша республика обес... она ведь обеспечивает свободу исследований. Ну что, же вы... Она же свободу всё время... Даже в Голландии известно, что в Венецианской республике инквизиция не имеет никакого влияния. ГАЛИЛЕЙ: Господина Джордано Бруно, однако, вы выдали Риму. Сожгли за то, что он распространял учение Коперника. КУРАТОР: Н-не за то, что он распространял учение Коперника, которое, впрочем, ложно, а за то, что он не был венецианцем, и не имел у нас должности. Поэтому сожгли. Кстати... Кстати, господин Галилей, при всех наших свободах не рекомендуется слишком громко произносить имя того, кто проклят церковью. Даже здесь не следует, да, даже здесь. ГАЛИЛЕЙ: Послушайте, Приули, проявляется ваша защита свободы мысли довольно выгодное дело, не правда ли? Крича на каждом углу о том, что в других краях инквизиция сжигает и лютует, вы, тем самым, вербуете по дешёвке хороших преподавателей... КУРАТОР: Опять... ГАЛИЛЕЙ: ...Защищая их от инквизиции, вознаграждаете себя тем, что платите самое низкое жалованье. Не правда, ли? КУРАТОР: Несправедливо! Ну, несправедливо! Что толку, что вам предоставляют свободное время для исследований, если невежественный монах - служитель инквизиции - может просто запретить ваши мысли? Нет роз без шипов, нет князей без монахов, господин Галилей! ГАЛИЛЕЙ: А какой толк в свободе исследований, если нет времени, чтобы исследовать? КУРАТОР: Вы недовольный человек, господин Галилей. Вы - великий, но ничем не довольный человек. ГАЛИЛЕЙ: Послушайте, Приули, может быть, вы покажете господам городским советникам вот эти исследования о законах падения <показывает на связку рукописей> и спросите, не стоят ли они прибавки в несколько скуди! Обязательно(?) КУРАТОР: Они стоят бесконечно больше... ГАЛИЛЕЙ: Нет-нет, не бесконечно больше, а всего пятьсот скуди. КУРАТОР: Деньгами оценивается лишь то, что приносит деньги. Если вы хотите получить наличные деньги, вы должны придумать что-нибудь другое. ГАЛИЛЕЙ: Я понимаю, понимаю: свобода торговли, свобода исследований, свободная торговля свободными исследованиями, понимаю. КУРАТОР: Однако, господин Галилей, позвольте признаться, я не понимаю ваши насмешливые замечания. Цветущая торговля республики, как мне представляется, никак не даёт повода для ваших презрительных шуточек. Вот вы лучше подумайте о том, что происходит вокруг вас. К чему новые законы падения, когда важны только законы коленопреклонения? Вот. Сопоставьте с этим ту бесконечную радость, с которой наша республика воспринимает ваши мысли, как бы смелы они ни были! Нет, признайтесь, господин Галилей, здесь вы можете работать! ГАЛИЛЕЙ <с отчаянием>: Да. КУРАТОР: Да. А что касается материальных дел, господи, да придумали б вы что-нибудь хорошее. Ну, что-нибудь вроде этого вашего изумительного пропорционального... этого циркуля, с помощью которого без всяких математических знаний <перечисляет, загибая пальцы> можно проводить любые линии, вычислять сложные процессы с капитала, воспроизводить планы земельных участков в увеличенных, в уменьшённых масштабах и исчислять тяжесть пушечных ядер. ГАЛИЛЕЙ: Игрушка! КУРАТОР: О-о, игрушка!.. Вы называете игрушкой то, что привело в восхищение, что поразило самых влиятельных господ и что, между прочим, принесло вам наличные деньги, при этом. Я слыхал, что даже генералы способны извлекать корни с помощью этого инструмента! ГАЛИЛЕЙ: Воистину чудо! Впрочем, знаете что, Приули, вы, кажется, побудили меня задуматься. Да, пожалуй, я опять изобрету для вас нечто подобное. <Рассматривает листок с наброском> КУРАТОР: Да. Ну вот, вот это был... Вот это был бы выход. <Встаёт> Господин Галилей, господин Галилей, мы знаем, что вы великий человек. Великий, но, осмелюсь сказать, ничем не довольный. ГАЛИЛЕЙ: Да-да-да, я недоволен. Но именно за это недовольство вы и должны были бы мне приплачивать, потому что я недоволен самим собой. А вы всё делаете для того, чтобы я был недоволен вами... КУРАТОР: Вами всеми... ГАЛИЛЕЙ: Мне уже сорок шесть лет, а я всё ещё не сделал ничего такого, что могло б меня удовлетворить. КУРАТОР: В таком случае не смею вам больше мешать. Галилей. Благодарю вас. <Куратор уходит. Галилей начинает работать. Через несколько минут вбегает Андреа> ГАЛИЛЕЙ <продолжая работать>: Почему ты не съел яблоко? АНДРЕА: А как бы я тогда доказал ей, что она вертится? ГАЛИЛЕЙ: Вот что я хотел сказать тебе, Андреа. Не говори ты другим людям о наших мыслях. АНДРЕА: Почему нельзя говорить? ГАЛИЛЕЙ: Потому что власти это запрещают. АНДРЕА: Но ведь это же правда! ГАЛИЛЕЙ: Вот поэтому они и запрещают. Видишь ли, учение Коперника ещё не доказано. Оно пока ещё только гипотеза. Давай-ка линзы. АНДРЕА: Полскуди не хватило. Пришлось оставить там свою куртку. В залог. ГАЛИЛЕЙ: Как же ты будешь зимой без куртки? <Пауза. Галилей располагает линзы на листе с чертежом> АНДРЕА: А что такое гипотеза? ГАЛИЛЕЙ: Гипотеза - это когда что-нибудь считают вероятным, но не имеют фактов. Вот, например, видишь Феличе у лавки корзинщика, держит на руках ребёнка? Так вот, если сказать, что она кормит его грудью, а не сама берёт у него молоко, это будет только гипотеза - пока не подойдёшь, не увидишь сам и не сможешь доказать, что это так. АНДРЕА: Я тоже хочу стать физиком, господин Галилей. ГАЛИЛЕЙ: Верю тебе, потому что у нас, у физиков, ещё множество не решённых вопросов. <Подходит к окну и смотрит через линзы, не проявляя особой заинтересованности> Смотри туда... АНДРЕА: Боже мой, как всё приблизилось. Колокол на башне я вижу совсем рядом. Я даже могу прочесть медные буквы: "Грациа деи..." Благодарение богу. ГАЛИЛЕЙ: Принесёт нам пятьсот скуди. АНДРЕА: Ругательство на заборе... ГАЛИЛЕЙ: Не ты ли его написал? АНДРЕА: Я писал на другом заборе. ГАЛИЛЕЙ: Из тебя выйдет физик, Андреа. ДЕТСКИЕ ГОЛОСА: <поют> МУЖСКИЕ ГОЛОСА: <поют> Простим же слабости учёному Просвещённому, не развращённому Просвещающему, а не развращающему Отвергающему, не опровергающему Укрепляющему, а не посягающему Утешающему, а не пугающему Такому учёному простятся все недостатки. Он будет жить в тепле и достатке. Парам-парам... <Галилей передаёт Венецианской республике новое изобретение> <Большой арсенал в гавани Венеции. Советники во главе с дожем. В стороне друг Галилея Сагредо и пятнадцатилетняя дочь Галилея Вирджиния, которая держит бархатную подушку с подзорной трубой длиной, примерно, в шестьдесят сантиметров, в ярко-красном кожаном футляре. На возвышении Галилей, за ним подставка для подзорной трубы, за которой присматривает шлифовальщик линз Федерцони> ГАЛИЛЕЙ: Ваше превосходительство! Высокая Синьория! Будучи преподавателем вашего университета в Падуе, я стремился всеми силами не только исполнять мои почётные обязанности преподавателя, но также сверх того при помощи полезных изобретений доставлять чрезвычайные преимущества Республике Венеции. <Хлопки> ГАЛИЛЕЙ: С глубоким смирением и всей надлежащей радостью я осмеливаюсь сегодня преподнести вам совершенно новый прибор - мою зрительную трубу, или, так называемый, телескоп... ГОЛОСА: Теле что? - Телескоп. - Легче всего... ГАЛИЛЕЙ: ...Это прибор, который изготовленный здесь, в вашем всемирно прославленном арсенале, на основе самых высоких научных и христианских принципов, являющийся плодом семнадцатилетних терпеливых изысканий вашего покорного слуги. <Спускается с возвышения и становится рядом с Сагредо> <Аплодисменты> ГОЛОС: Семнадцать лет работаешь. ГАЛИЛЕЙ <раскланивается, к Сагредо, тихо>: Пустая трата времени. САГРЕДО <тихо>: Ты сможешь заплатить мяснику, старик. ГАЛИЛЕЙ: Да, это им принесёт наличные деньги. <Снова раскланивается> КУРАТОР <подымается на возвышение>: Ваше превосходительство! Высокая Синьория! Снова, в который раз, страница славы в великой книге искусств покрывается венецианскими письменами. <Вежливые аплодисменты> КУРАТОР: Учёный... Учёный, пользующийся мировой славой, - Галилео Галилей - передаёт вам исключительное право на изготовление и продажу прибора, который, несомненно, вызовет самый высокий спрос. <Аплодисменты усиливаются> КУРАТОР: Надеюсь... надеюсь... Надеюсь вы заметили, что с помощью этого прибора во время войны мы сможем распознать число и вооружение вражеских кораблей за целых два часа до того, как они увидят нас. Так что мы сумеем, установив силы противника, заблаговременно решить - преследовать нам его или же непри... о-обращаться в бегство. <Бурные аплодисменты. Крик «Браво»> <Музыка. Вирджиния выступает вперёд, кланяется, передаёт трубу куратору, тот передаёт её Федерцони. Федерцони устанавливает трубу на подставке, наводит; дож и советники подымаются на возвышение, смотрят в трубу> САГРЕДО: Возьми себя в руки. ГОЛОСА: <Смех> Господа, там абсолютно голенькая моется. ГАЛИЛЕЙ <тихо, к Сагредо>: Эти господа думают, что получают сегодня доходную игрушку, но это нечто большее. Сегодня ночью я направил её на Луну. САГРЕДО: Что ж ты увидел? СОВЕТНИК: Господин Галилей, я вижу укрепления Санта-Розита. ГОЛОС: Санта-Розита. СОВЕТНИК: Господа, там, на лодке, сели обедать. Жареная рыба. Я чувствую аппетит. ГАЛИЛЕЙ: А разве эта астрономия остановилась на месте две тысячи лет тому назад, потому что у неё не было подзорной трубы? СОВЕТНИК: Ну, господин Галилей!.. В эту штуку всё слишком хорошо видно. Я должен буду сказать моим дамам, что им больше нельзя будет мыться на крыше. ГОЛОС: Ушла, ушла. Какая жалость! ГАЛИЛЕЙ: Знаешь ли ты, Сагредо, из чего состоит Млечный путь? САГРЕДО: Нет. ГАЛИЛЕЙ: А я знаю. СОВЕТНИК: Господин Галилей, вы можете запросить за эту штуку десять скуди. <Галилей кланяется> ВИРДЖИНИЯ <подводит Людовико к отцу>: <Неразборчиво> Людовико хочет тебя поздравить, отец. ЛЮДОВИКО <смущённо>: Поздравляю вас, сударь. ГАЛИЛЕЙ: Я её усовершенствовал. ЛЮДОВИКО: Да, вы сделали футляр красным. А в Голландии был зелёный. ГАЛИЛЕЙ: <к Сагредо>: Я даже спрашиваю себя, могу ли я с помощью этого прибора доказать некое учение. Сагредо. Возьми себя в руки. ГОЛОС: Опять пришла. КУРАТОР: Ну, господин Галилей, теперь вы имеете верных пятьсот скуди, господин Галилей. Господин Галилей?.. <Дож, толстый застенчивый человек, подходит к Галилею и неуклюже пытается заговорить с ним> КУРАТОР: Господин Галилей, его высокопревосходительство дож, господин Галилей. <Дож пожимает руку Галилею> ГАЛИЛЕЙ: Я надеюсь, вы удовлетворены, ваше высокопревосходительство? ДОЖ: Увы, так уж повелось, что нашей республике нужен повод... ГОЛОСА: Повод... - Повод... - Повод... ДОЖ: ...для воздействия на отцов города, чтобы хоть что-нибудь перепало учёным. ГОЛОСА: О, да, да. <Хлопки> КУРАТОР: Но ведь с другой... Но ведь с другой стороны... ГОЛОС: Да... КУРАТОР: ...ведь нужно иметь стимул. ДОЖ <улыбаясь>: Нет. Нам нужен повод. <Смех, хлопки> <Дож и куратор подводят Галилея к советникам; они окружают его. Вирджиния и Людовико медленно уходят> ВИРДЖИНИЯ: Ну как, я всё правильно делала? ЛЮДОВИКО: По-моему, правильно. ВИРДЖИНИЯ: О чём ты думаешь? ЛЮДОВИКО: Да нет, ничего! Но мне кажется, зелёный футляр был бы так же хорош. ВИРДЖИНИЯ: А мне кажется, что все очень довольны отцом. ЛЮДОВИКО: А мне кажется, я начинаю кое-что понимать в науке. ДЕТСКИЕ ГОЛОСА <поют>: Галилео утверждает, что верит в разум Он опровергает, что есть небесная сфера. МУЖСКИЕ ГОЛОСА (поют): Тот, кто верит в разум впадает в маразм Что такое разум, когда есть вера. ДЕТСКИЕ ГОЛОСА <поют>: Одной веры мало! Одной веры мало! <10 января 1610 года. С помощью подзорной трубы Галилей открывает в небесном пространстве явления, которые подтверждают правильность системы Коперника. Друг предостерегает его от опасных последствий этих открытий, но Галилей утверждает, что он верит в человеческий разум> <Десятого января тысяча шестьсот десятого года Галилей увидал, что нет небосвода> <Рабочая комната Галилея в Падуе. Галилей и Сагредо в тёплых плащах у телескопа> САГРЕДО <смотрит в телескоп; вполголоса>: Край зубчатый и шершавый. В тёмной части, вблизи светящегося края, светящиеся точки. Они выступают одна за другой. Свет растекается от них на все большие участки, и там он сливается с большой светящейся частью. Но ведь это противоречит всему, чему учит астрономия вот уже две тыщи лет. ГАЛИЛЕЙ: Именно так. Ты видишь то, чего не видел ещё ни один человек на земле, кроме меня. Ты второй. САГРЕДО: Галилей, ещё не прошло и десяти лет, как в Риме сожгли человека. Его звали Джордано Бруно. Он утверждал то же самое. ГАЛИЛЕЙ: Да. А мы видим это. Продолжай... продолжай смотреть в трубу, Сагредо. То, что ты видишь, означает, что нет различий между луной и землёй. Сегодня десятое января тысяча шестьсот десятого года. Сегодня человечество заносит в летопись: небо отменено. САГРЕДО: Это ужасно! ГАЛИЛЕЙ: Открой, я покажу тебе нечто более удивительное. ГОСПОЖА САРТИ <входит>: Господин Галилей, - куратор. <Куратор вбегает> КУРАТОР: Прошу прощения, что так поздно. Но я был бы вам весьма обязан, если бы мог побеседовать с вами наедине. ГАЛИЛЕЙ: Господин Сагредо может слушать всё, что слушаю я, господин Приули. КУРАТОР: Да? Но, может быть, вам будет не очень приятно, если этот господин услышит то, что именно произошло. К сожалению, это совершенно, совершенно невероятное. ГАЛИЛЕЙ: Ну, он привык уже к тому, что там, где я, происходят невероятные вещи. КУРАТОР: Да? А я боюсь, а я боюсь. <Показывая на телескоп> Вот она, эта ваша диковинная штука. Можете её выбросить отсюда. От неё никакого толку нет, абсолютно никакого. САГРЕДО <беспокойно расхаживая по комнате>: Почему? КУРАТОР: Знаете ли вы, что это ваше изобретение, которое вы назвали плодом своих семнадцатилетних изысканий, можно купить на любом перекрёстке в Италии за несколько скуди? Притом изготовленное в Голландии. Вот как раз сейчас в порту выгружают с голландского корабля пятьсот подзорных труб! ГАЛИЛЕЙ: Да неужели? КУРАТОР: Я не понимаю вашего спокойствия, сударь. САГРЕДО: А что, собственно, вас беспокоит? Вы лучше послушайте, как господин Галилей с помощью этого прибора... КУРАТОР: Ну... САГРЕДО: ...совершил величайшие открытия в мире звёзд. ГАЛИЛЕЙ <смеясь>: Можете посмотреть, Приули. КУРАТОР: Нет, всё спасибо. С меня довольно и того открытия, которое сделал я, предоставив за эту чепуху господину Галилею удвоенное жалованье. А господа из Синьории так доверчиво полагали, что этот прибор может обеспечить республике большие преимущества, потому что он может быть изготовлен якобы только здесь. Но ведь только по чистейшей случайности, они не обнаружили в эту трубу на ближайшем же перекрёстке обыкновенного торговца, семикратно увеличенного, который по дешёвке продаёт точь-в-точь такие же трубы. <Галилей громко смеётся> САГРЕДО: Дорогой господин Приули, может быть, я неправильно сужу о ценности этого прибора в торговле, но его ценность для философии так неизмерима, что... КУРАТОР: Что вы говорите? О чём вы?.. Какой философии, о чём вы говорите? Сколько... Какое отношение Галилей имеет к философии? Он математик. Господин Галилей, в своё время вы изобрели для нашего города приличный водяной насос. Ваше оросительное устройство действует. Ткачи хвалят вашу работу. Как я мог предположить, что может произойти такое? ГАЛИЛЕЙ: Не торопитесь с выводами, Приули. Морские путешествия всё ещё трудны, опасны и дорого стоят. Так вот у меня есть все основания считать, что с помощью... КУРАТОР: Оставьте! Я вас довольно выслушал. В благодарность за моё дружелюбие вы сделали меня посмешищем всего города. Вы получили свои пятьсот скуди. Вы можете смеяться. Но я вам могу сказать - я говорю как честный человек, - мне опротивел этот мир. <Уходит, громко хлопнув дверью> ГАЛИЛЕЙ: Приули, вы забыли. КУРАТОР: А, чёрт... ГАЛИЛЕЙ: А ты знаешь, в гневе он даже симпатичен. Ты слышал: ему опротивел мир, в котором нет выгодных дел. САГРЕДО: А ты знал об этих голландских приборах? ГАЛИЛЕЙ: Разумеется знал, хотя только по слухам. Впрочем, для этих господ из Синьории я сделал вдвое лучший прибор. А что мне было делать, когда судебный исполнитель торчит в доме? И для Вирджинии скоро понадобится приданое. Она ведь не очень умна. И к тому ж я люблю хорошо поесть. Хорошая пища возбуждает самые удачные мысли. Поганое время! Мне платят меньше, чем возчику, который возит винные бочки. Четыре вязанки дров за две лекции по математике. Теперь я вырвал у них пятьсот скуди, но всё ещё не рассчитался со всеми долгами, иные уже двадцатилетней давности. Мне бы выкроить пять лет, чтобы только исследовать, и я бы доказал всё! Постой, я покажу тебе ещё кое-что. САГРЕДО <не решается подойти к телескопу>: Послушай, Галилей, мне страшно. ГАЛИЛЕЙ: Видишь ли, вчера возле планеты Юпитер я обнаружил четыре небольших звез... Но что это, что это? Ведь было же четыре звезды. <Очень взволнован> Посмотри. САГРЕДО: Я вижу только три. ГАЛИЛЕЙ: Необходимо вычислить, как именно они могли переместиться. <Оба взволнованы, садятся за работу. На сцене темнеет, однако на круглом экране видны Юпитер и его спутники. Когда становится светло, они всё еще сидят, накинув зимние плащи> <Звучит музыка> ГАЛИЛЕЙ: Итак, всё доказано. Четвёртая звезда могла зайти только за Юпитер, и поэтому она не видна. Вот тебе звезда, вокруг которой вращаются другие звёзды. САГРЕДО: Ну а как же тогда кристаллическая сфера, к которой прикреплён Юпитер? ГАЛИЛЕЙ: Да, как же тогда она кристаллическая сфера? САГРЕДО: Да... ГАЛИЛЕЙ: И как может быть прикреплён Юпитер, если вокруг него вращаются другие звёзды? Нет опоры в небесах, нет опоры во вселенной! Там находится ещё одно Солнце! САГРЕДО: Галилей... Галилей, ты слишком торопишься с выводами. ГАЛИЛЕЙ: Да, как это - торопишься, Сагредо? Как это - торопишься? Взволнуйся ты, человече. Ты видишь то, чего не видел ещё ни один человек на земле. Они были правы! САГРЕДО: Кто? Последователи Коперника? ГАЛИЛЕЙ: Да-да, и тот, сожжённый! Весь мир был против них, а они были правы. Это надо показать Андреа. <Вне себя бежит к двери и кричит> Сарти, Сарти, чёрт побери? Сарти? САГРЕДО: Галилей, ты должен успокоиться. ГАЛИЛЕЙ: Сагредо, ты должен взволноваться! Сарти, Сарти... САГРЕДО <поворачивая телескоп>: Ну, чё ты орёшь как сумасшедший? ГАЛИЛЕЙ: А что ты сидишь как пень, когда открыта истина? САГРЕДО: Я совсем не сижу как пень, я дрожу от страха, что это может оказаться истиной. ГАЛИЛЕЙ: Что ты сказал? САГРЕДО: Послушай, послушай, да ты совсем обезумел? Неужели ты не можешь понять, в какое дело ты ввязываешься, если всё, что ты увидел, окажется правдой? Если ты будешь на всех рынках кричать, что наша Земля не центр вселенной, а простая звезда? ГАЛИЛЕЙ: Да-да-да-да-да, и что вся эта громадная вселенная со всеми её созвездиями и звёздами вовсе не движется вокруг нашей Земли, как это воображали раньше. САГРЕДО: Хорошо, хорошо, значит, есть только твои созвездия? А где же тогда бог? ГАЛИЛЕЙ: Что ты имеешь в виду? САГРЕДО: Бога, дурак! Где бог? ГАЛИЛЕЙ <гневно>: Там его нет! Так же как его нет здесь, если бы существа, которые там имеются, стали бы искать его у нас. САГРЕДО: Так, где же он всё-таки? ГАЛИЛЕЙ: Я не богослов. Я математик. САГРЕДО: Прежде всего ты человек. И я спрашиваю тебя, где бог в твоей системе мироздания? ГАЛИЛЕЙ: В нас самих либо нигде. САГРЕДО <кричит>: Но ведь так же говорил сожжённый! Галилей. Так же говорил сожжённый. САГРЕДО: За что и был сожжён! Галилей, ведь не прошло и десяти лет! ГАЛИЛЕЙ: Потому что он ничего не мог доказать. Потому что он только утверждал. САГРЕДО: Галилей, я всегда считал тебя умным человеком. Семнадцать лет ты терпеливо излагал сотням студентов систему Птоломея, которая основана на писании, утверждена церковью. Ты считал её неправильной, так же как и Коперник, но ведь ты же излагал её ученикам. ГАЛИЛЕЙ: Да, потому что я ничего не мог доказать, Сагредо. САГРЕДО <недоверчиво>: И ты считаешь, что теперь что-то изменилось? ГАЛИЛЕЙ: Теперь всё изменилось! Я верю в разум, я верю в человека! Без этой веры у меня не было бы утром сил встать с постели. САГРЕДО: Ну а теперь послушай, что я тебе скажу. Я не верю в это. Годы, проведённые среди людей, научили меня; люди недоступны доводам разума. Покажи им красный хвост кометы, внуши им непреодолимый ужас, страх - и они побегут из домов, ломая себе ноги. Но сообщи им разумную истину, снова и снова докажи её, и они попросту высмеют тебя. ГАЛИЛЕЙ: Совершеннейшая неправда, это клевета. Я не понимаю, Сагредо, как ты можешь любить науку, если думаешь так. Только мертвецов нельзя убедить доказательствами! САГРЕДО: А как ты можешь смешивать их жалкую хитрость с разумом! ГАЛИЛЕЙ: А я не говорю об их хитрости. Я знаю, что они называют осла конём, когда продают и коня - ослом, когда покупают. В этом их хитрость. Но старуха, которая, отправляясь в путь, накануне жёсткой рукой подкладывает мулу лишнюю вязанку сена, но корабельщик, который делает припасы, думает о штормах и штилях, но ребёнок, который надевает шапку, если ему докажут, что на улице дождь или холод, - на всех на них действуют доказательства. И на всех на них я надеюсь. Да, я верю в кроткую власть разума, управляющего людьми. Они не могут подолгу противостоять этой власти. Ни один человек на Земле не может долго наблюдать <поднимает руку и роняет на пол камень>, как я роняю камень и при этом утверждать, что он не падает. На это не способен ни один человек на Земле. Соблазн, который исходит от доказательства, слишком велик. Ему поддаётся большинство, а со временем поддадутся все. Сарти? Мыслить - это одно из величайших наслаждений человеческого рода. Сарти? ГОСПОЖА САРТИ <входя>: Вы звали меня, господин Галилей? ГАЛИЛЕЙ: <опять подошёл к телескопу, что-то записывает, очень приветливо>: Да-да-да, мне нужен Андреа. ГОСПОЖА САРТИ: А? ГАЛИЛЕЙ: Так, где Андреа? ГОСПОЖА САРТИ: Андреа? ГАЛИЛЕЙ: Да. ГОСПОЖА САРТИ: Он в постели, он спит. ГАЛИЛЕЙ: Да, не могли бы вы его разбудить? ГОСПОЖА САРТИ: Нет. ГАЛИЛЕЙ: Ну, Сарти!? ГОСПОЖА САРТИ: А зачем он вам нужен? ГАЛИЛЕЙ: Ну, видите ли, я хотел показать ему то, что, кроме нас, не видел ещё ни один человек с тех пор, как существует Земля. ГОСПОЖА САРТИ: Ну, значит, опять глазеть в вашу трубу? ГАЛИЛЕЙ: Да, в мою трубу, Сарти. ГОСПОЖА САРТИ: И для этого я должна его будить среди ночи? ГАЛИЛЕЙ: Ну... ГОСПОЖА САРТИ: Вы в своём уме? Он должен спать по ночам. Спать. Я не подумаю его будить. ГАЛИЛЕЙ: Что ни в коем случае? ГОСПОЖА САРТИ: Ни в коем случае. ГАЛИЛЕЙ: Сарти, тогда, может быть, вы мне поможете? Видите ли, возник вопрос, о котором мы никак не можем договориться, - ну, потому что прочли слишком много книг. А речь идёт о звёздах, о созвездиях. Так вот, спрашивается, что вокруг чего должно вращаться: малое вокруг большого или большое вокруг малого? ГОСПОЖА САРТИ <недоверчиво>: Вы серьёзно спрашиваете или опять собираетесь дурачить меня? ГАЛИЛЕЙ: Это очень серьёзный вопрос, Сарти. ГОСПОЖА САРТИ: Серьёзный? Тогда я могу отвечу быстро. Кто подаёт обед: я вам или вы мне? ГАЛИЛЕЙ: Вы мне. Вчера он был пригоревшим. ГОСПОЖА САРТИ: Почему он был пригоревшим? Потому что я должна была принести вам башмаки как раз тогда, когда у меня всё поспевало. Ведь я приносила вам башмаки? ГАЛИЛЕЙ: Ну, я не помню. Ну-ну... ГОСПОЖА САРТИ: Всё потому, что вы учёный и вы мне платите. Вот я и вращаюсь вокруг вас. <Госпожа Сарти уходит, смеясь> ГАЛИЛЕЙ: И такие люди не поймут истины? Да они схватятся за неё. <Зазвонил колокол к утренней мессе. Входит Вирджиния в плаще, с фонарём> ВИРДЖИНИЯ: Доброе утро, отец! ГАЛИЛЕЙ: Доброе утро, Вирджиния. А почему ты так рано встала? ВИРДЖИНИЯ: Мы идём с госпожой Сарти к утренней мессе. Людовико тоже придёт туда. Как прошла ночь, отец? ГАЛИЛЕЙ: Ночь была светлой. ВИРДЖИНИЯ: Можно, я погляжу? ГАЛИЛЕЙ: Зачем? Это не игрушка. <Вирджиния не знает, что ответить> ВИРДЖИНИЯ: Нет, отец. ГАЛИЛЕЙ: А к тому же, Вирджиния, эта труба - сплошное разочарование, скоро ты услышишь об этом повсюду. Её продают на каждом перекрёстке за несколько скуди, и к тому же её ещё раньше изобрели в Голландии. ВИРДЖИНИЯ: И ты ничего нового не увидел на небе через эту трубу? ГАЛИЛЕЙ: Да, нет. Ничего такого, чтоб могло тебе заинтересовать. За исключением четырёх тусклых пятнышек возле большой звезды. Придётся как-то обратить на них внимание. <Обращаясь к Сагредо> Назову я их звёздами Медичи в честь великого герцога Флоренции. <Опять обращается к дочери> Вирджиния, возможно, мы переедем жить во Флоренцию. Я писал туда великому герцогу, не захочет ли он меня использовать в качестве придворного математика. ВИРДЖИНИЯ <сияет>: При дворе? Ну, конечно, тебя примут, отец, со всеми этими звёздами и со всем прочим. ГАЛИЛЕЙ: Ну, иди, иди в церковь, Вирджиния. ВИРДЖИНИЯ: Адью, отец... Сарти? Сарти? ГАЛИЛЕЙ: Сарти... ГОСПОЖА САРТИ: Святая мадонна, прости ему при посторонних. <Вирджиния уходит> САГРЕДО: Галилей? ГАЛИЛЕЙ: Дорогой мой, мне нужно время для моих исследований. А в такой должности мне уже не придётся на частных уроках втолковывать систему Птоломея. Нет, у меня будет достаточно времени - время, время и время, чтоб разрабатывать мои доказательства, потому что всего, что у меня есть сейчас, еще очень мало. Я не могу с этим выступить перед всем миром. Но я найду доказательства, понятные для всех, начиная от Сарти и кончая самим папой. У меня теперь одна забота - чтоб меня приняли ко двору. САГРЕДО <читает вслух конец письма, которое ему протянул Галилей>: Что ты пишешь: "Ни к чему я не стремлюсь так сильно, как к тому, чтобы быть ближе к вам, восходящему солнцу, которое озарит нашу эпоху". Да великому герцогу Флоренции сейчас девять лет от роду. ГАЛИЛЕЙ: Да-да! Ты что считаешь моё письмо слишком раболепным, да? А я думаю, достаточно ли оно раболепно, не слишком ли официально; не покажется ли, что я недостаточно унижаюсь? Такой человек, как я, может добиться более менее достойного положения только ползком на брюхе. Ты же знаешь, я презираю людей, чьи мозги неспособны набить им желудки. <Госпожа Сарти и Вирджиния идут в церковь, проходят мимо Галилея и Сагредо> САГРЕДО: Галилей, не надо уезжать во Флоренцию. ГАЛИЛЕЙ: Почему? САГРЕДО: Потому что там хозяйничают монахи. ГАЛИЛЕЙ: При флорентийском дворце есть именитые учёные. САГРЕДО: Лизоблюды! ГАЛИЛЕЙ: Я возьму их за шиворот и поволоку к трубе. Ведь и монахи люди, Сагредо. И они подвластны соблазну доказательств. Если истина слишком слаба, чтобы обороняться, она должна переходить в наступление. Я заставлю их смотреть в трубу. САГРЕДО: Галилей, ты вступаешь на ужасный путь. Злосчастен тот день, когда человек открывает истину, он ослеплен в тот миг, когда уверует в разум человеческого рода. Я люблю науку, но ещё больше люблю тебя, мой друг. Не уезжай во Флоренцию, Галилей!
real	mp3	txt	htm	1.	Часть 1
					<Галилей сменил Венецианскую республику на флорентийский дворец. Открытия, сделанные с помощью телескопа, наталкиваются на недоверие придворных учёных> <Дом Галилея во Флоренции. Госпожа Сарти в кабинете Галилея готовит приём гостей. Тут же сидит её сын Андреа, разбирая и складывая астрономические карты> Госпожа Сарти. С тех пор как мы благополучно оказались в этой хвалёной Флоренции, токо и дела что спину гнуть в поклонах. Весь город проходит у этой трубы, а мне потом пол вытирать. И сегодняшний большой смотр, конечно, кончится большим конфузом, так что завтра я опять не посмею взглянуть в глаза молочнику. Я же знала, что говорю, когда советовала ему накормить сперва господ хорошим ужином, дать им по большому куску тушеной баранины, прежде чем подойдут они к его трубе. Так нет же. <Передразнивая Галилея> "У меня для них приготовлено кое-что другое". Тьфу, чёрт. <Внизу стучат. Смотрит в зеркальце за окном, так называемый "шпион"> ГОСПОЖА САРТИ: Смотри <неразборчиво>. Если с ним, грех подумать. <неразборчиво> великий герцог. А Галилей ещё в университете. <Бежит вниз и впускает великого герцога Флоренции Козимо Медичи, маршала двора и двух придворных дам> КОЗИМО: Я хочу увидеть трубу. МАРШАЛ ДВОРА: Вы, ваше высочество соблаговолят подождать, пока придёт господин Галилей и другие господа из университета. <Оборачиваясь к госпоже Сарти> Ваше высочество, господин Галилей хотел, чтобы астрономы проверили открытые им звезды, названные им, ваше высочество, звёздами Медичи. КОЗИМО: Но они ведь вовсе не верят в трубу. Где она? ГОСПОЖА САРТИ: Она в рабочей комнате, наверху. <Мальчик кивает, показывая на лестницу, и после ответного кивка госпожи Сарти взбегает наверх> МАРШАЛ ДВОРА <дряхлый старик>: Ваше высочество! <Госпоже Сарти> Неужели ещё нужно подниматься куда-то наверх? ГОСПОЖА САРТИ: О, не беспокойтесь, с молодым господином ничего не приключится. Там мой сын. КОЗИМО <наверху, входя>: Добрый вечер. АНДРЕА: Добрый. <Мальчики церемонно раскланиваются. Пауза. Затем Андреа вновь возвращается к своей работе> КОЗИМО: Добрый вечер. АНДРЕА <тоном своего учителя>: У нас тут как на проходном дворе. КОЗИМО: Много посетителей? АНДРЕА: Да. Ходят, толкутся, глазеют, не понимают ни шиша. КОЗИМО: Понятно. Это она? <Показывает на трубу> АНДРЕА: Да, это она. КОЗИМО: А это что? <Показывает на деревянную модель системы Птолемея> АНДРЕА: Это птоломеевская. КОЗИМО: Здесь показано, как вертится Солнце? АНДРЕА: Да, так говорят. КОЗИМО: Что, значит, так говорят? АНДРЕА <показывая на модель, которую держит Козимо>: Думают, что устроено всё вот так, а по-другому <показывая на свою модель> вот так. Земля вертится. МАРШАЛ ДВОРА: Двор так жаждет поскорее узнать мнение просвещённого университета о необычайном приборе господина Галилея и чудесных новых созвездиях. ГАЛИЛЕЙ: Я счастлив, ваше высочество, что мне позволено, будет в присутствии этих господ представить вам некоторые новинки. <Козимо церемонно раскланивается со всеми, в том числе и с Андреа> ТЕОЛОГ <увидев на полу сломанную модель системы Птолемея>: Здесь, кажется, что-то сломалось. <Козимо быстро наклоняется и вежливо передаёт модель Андреа. Тем временем Галилей незаметно убирает вторую модель> ГАЛИЛЕЙ <стоя у телескопа>: Итак... Как вашему высочеству, несомненно, известно, мы, астрономы, столкнулись за последнее время с большими трудностями в наших расчётах. Мы используем для них очень старую систему, которая хотя и соответствует философским воззрениям, но, к сожалению, ваше высочество, не соответствует фактам. Мы не находим звёзд там, где им следовало бы быть по нашим вычислениям. А кроме того, ваше высочество, имеются ещё и такие движения звёзд и планет, которые вообще невозможно объяснить по системе Птоломея. Именно такие движения совершают вокруг планеты Юпитер те маленькие звёзды, которые я обнаружил. Угодно ли будет господам начать с наблюдений за спутниками Юпитера, так называемыми, - звёздами Медичи? Прошу вас, господа. АНДРЕА <указывая на табурет перед телескопом>: Пожалуйста, проходите... ГАЛИЛЕЙ: Проходите. Прошу вас, господа. АНДРЕА: Пожалуйста, проходите... ФИЛОСОФ: Благодарю, дитя моё, благодарю! Однако, я опасаюсь, что всё это не так просто. Господин Галилей, прежде чем мы используем вашу знаменитую трубу, да, мы просили бы вас доставить нам удовольствие провести диспут на тему: могут ли существовать такие планеты? МАТЕМАТИК: Вот именно, диспут по всей форме. ГАЛИЛЕЙ: Господа, я полагал, господа, что вы просто поглядите в трубу. АНДРЕА: Пожалуйста, проходите... МАТЕМАТИК: Разумеется, разумеется. Вам, конечно, известно, что, согласно воззрениям древних, невозможно существование звёзд, кои кружились бы вокруг какого-либо иного центра, кроме Земли, и так же невозможны звёзды, кои не имели бы на небе твёрдой опоры? ГАЛИЛЕЙ: Да, да. ФИЛОСОФ: Независимо от вопроса о возможности существования таких звёзд, которую господин математик <кланяется математику>, видимо, полагает сомнительными... МАТЕМАТИК: Сомнительными... ФИЛОСОФ: ...я, со своей стороны, со всей скромностью должен задать другой вопрос в качестве философа: «Господин Галилей, нужны ли такие звёзды?» Aristotelis divini universum... <Вселенная божественного Аристотеля (лат.)> ГАЛИЛЕЙ: Не лучше ли нам продолжать на обиходном языке? Мой коллега, Федерцони, не понимает латыни. ФИЛОСОФ: Не важно, чтоб он понимал? ГАЛИЛЕЙ: Очень. ФИЛОСОФ: Но простите, я полагал - он у вас только шлифует линзы. АНДРЕА: Господин Федерцони шлифовальщик линз и учёный. ФИЛОСОФ: О-о! Благодарю, дитя моё, благодарю. Ну что же, если господин Федерцони настаивает на этом... ГАЛИЛЕЙ: Нет-нет... Я настаиваю на этом, ваше высочество. ФИЛОСОФ: Ну что ж, аргументация утратит блеск, ваше высочество, но мы у вас в доме... Итак, картина вселенной, начертанная божественным Аристотелем, с её мистически-музыкальными сферами и кристаллическими сводами - является зданием, наделённым такой стройностью и красотой, что мы не должны были бы допустить нарушить эту гармонию. ГАЛИЛЕЙ: А что, если бы ваше высочество просто увидели эти столь невозможные, сколь ненужные звёзды? МАТЕМАТИК: Ну вот, тогда возник бы соблазн возразить, что если ваша... ФИЛОСОФ: Труба... МАТЕМАТИК: ...да, если она показывает то, чего не может быть, то она является не очень надёжной... ФИЛОСОФ: Трубой. ГАЛИЛЕЙ: Что вы хотите сказать, господа? ФИЛОСОФ: Основания, господин Галилей, основания! Галилей. Основания? Но ведь, господа, один взгляд на сами звёзды и на записки о моих наблюдениях показывает, что это именно так, господа. Диспут становится беспредметным. МАТЕМАТИК: О-о-о-о! Если не опасаться, что вы ещё больше взволнуетесь, можно было бы сказать, что не всё, что видно в вашей... ФИЛОСОФ: Трубе... МАТЕМАТИК: ...да, действительно существует в небесах. Это могут быть и совершенно различные явления. ФИЛОСОФ: Более вежливо ведь это нельзя выразить. ФЕДЕРЦОНИ: Вы что же думаете, что мы нарисовали звёзды Медичи на стекле линзы? ГАЛИЛЕЙ: Вы что, господа, обвиняете меня в обмане? ФИЛОСОФ: Что вы! Что вы! Да разве мы осмелились бы? В присутствии его высочества! <Все низко кланяются великому герцогу> КОЗИМО <оглядываясь на придворных дам>: Господа, что-нибудь не в порядке с моими звёздами? ПОЖИЛАЯ ДАМА <великому герцогу>: Со звёздами вашего высочества всё в порядке. Господа только сомневаются в том, действительно ли они существуют. <Пауза> МОЛОДАЯ ДАМА: Говорят, что через этот прибор можно увидеть, какая шерсть у Большой Медведицы. ФЕДЕРЦОНИ: Э... А также пенки на Млечном пути. ГАЛИЛЕЙ: Ну что, господа, поглядят всё-таки или нет? ФИЛОСОФ: Конечно, конечно. МАТЕМАТИК: Конечно. ФИЛОСОФ: Конечно. ДЕТСКИЕ ГОЛОСА: Люди добрые, поглядите в эту трубу. И убедитесь сами - какие удивительные чудеса Существуют на небе. Сами поглядите. МУЖСКИЕ ГОЛОСА: Воздержитесь, чада, воздержитесь, чада, Можно увидеть не то, что надо. <Пауза. Внезапно Андреа поворачивается и, напряженно выпрямившись, идёт через всю комнату. Его мать перехватывает его> АНДРЕА: Мам?.. ГОСПОЖА САРТИ: А?.. АНДРЕА: Мама?.. ГОСПОЖА САРТИ: А?.. АНДРЕА: Они дураки! <Вырывается и убегает> ФИЛОСОФ: Дитя, дитя, ваше высочество, достойное сожаления. МАРШАЛ ДВОРА: Ваше высочество, господа, осмелюсь напомнить, что через три четверти часа начинается придворный бал. МАТЕМАТИК: К чему нам разыгрывать комедию? Рано или поздно, но господину Галилею придётся примириться с фактами. Его спутники Юпитера должны были бы пробить твердь сферы. Это же очень просто. ФЕДЕРЦОНИ: Вам покажется это удивительным, но никаких сфер не существует. ФИЛОСОФ: В любом учебнике вы можете прочитать, милейший, что они существуют. ФЕДЕРЦОНИ: Значит, нужны новые учебники. ФИЛОСОФ: Ваше высочество, я и мои коллеги опираемся на авторитет не кого-либо, а на самого божественного Аристотеля. ГАЛИЛЕЙ <почти заискивающе>: Господа, вера в авторитет Аристотеля это одно дело, но ведь существуют факты, которые можно ощутить собственными руками, это же совершенно другое дело, господа. Вы говорите, что там... Вы говорите, что там, наверху, существуют кристаллические сферы и что движения такого рода якобы невозможны, потому что могли бы их пробить. Но что, если бы вы сами, господа, сами убедились, что эти движения существуют? Может быть... Может быть, это докажет вам, что никаких сфер нет. Со всем смирением я прошу вас, господа: доверьтесь собственным глазам. МАТЕМАТИК: Любезный Галилей, время от времени я читаю Аристотеля и можете не сомневаться, что при этом я доверяю своим глазам. ГАЛИЛЕЙ: Я привык уже к тому, что некоторые высокопоставленные господа закрывают глаза перед лицом фактов и делают вид, что ничего не случилось. Я представляю вам свои записи, и вы ухмыляетесь, я представляю вам новый прибор, господа, чтоб вы сами убедились, а вы мне приводите цитаты из Аристотеля. Но ведь у него же не было подзорной трубы, господа! МАТЕМАТИК: Да, уж конечно, не было. ФИЛОСОФ <величественно>: Если здесь будут втаптывать в грязь Аристотеля, чей авторитет признавала не только древняя наука, но и святые отцы церкви, то я, во всяком случае, полагаю излишним продолжать диспут. Бесцельный спор я отвергаю. Довольно, господа. МАТЕМАТИК: Довольно. ГАЛИЛЕЙ: Господа, истина - дитя времени, а не авторитета. Наше невежество безгранично. Уменьшим же его хоть на немного, господа! МАТЕМАТИК: Хватит, хватит, хватит. ГАЛИЛЕЙ: Господа, перед вами новый прибор, с помощью которого можно ближе, очень немного, но всё-таки ближе увидеть кусочек вселенной. Используйте же его, господа. ФИЛОСОФ: Ваше высочество, дамы и господа, я могу только вопрошать себя, к чему всё это поведёт? ГАЛИЛЕЙ: Я полагал бы, что мы, учёные, не должны были бы спрашивать, куда может повести истина. ФИЛОСОФ <яростно>: Истина, господин Галилей, может завести куда угодно! ГАЛИЛЕЙ: Ваше высочество! Сегодня по всей Италии трубы направлены в небо. Спутники Юпитера не снижают цены на молоко. Но всё-таки они существуют. Из этого, ваше высочество, простые люди делают свои выводы: что много ещё можно увидеть, если только пошире раскрыть глаза! Вся Италия насторожилась сейчас, господа. Они ждут подтверждения от вас. Господа, не будем же защищать поколебленные учения! ФЕДЕРЦОНИ: Но вы, как учёный, должны были бы сами потрясать их основы. ФИЛОСОФ: Я желал бы, чтоб ваш мастер не вторгался со своими советами в научный диспут. МАРШАЛ ДВОРА: Ваше высочество, к величайшему огорчению, я вынужден заметить, что это чрезвычайно поучительное собеседование несколько затянулось. ГОЛОС: Затянулось. МАРШАЛ ДВОРА: Его высочество должны ещё немного отдохнуть перед придворным балом. <По его знаку великий герцог кланяется Галилею. Придворные торопятся уйти> ГАЛИЛЕЙ <бежит следом>: Право же, господа, вам... вам стоит только поглядеть... вам стоило только поглядеть в трубу, ваше высочество! ГОСПОЖА САРТИ <становится перед великим герцогом, заграждая ему путь, и предлагает блюдо с печеньем>: Пожалуйста, кренделёчек, ваше высочество! <Пожилая придворная дама уводит великого герцога> МАРШАЛ ДВОРА: Его высочество не преминет запросить по поводу ваших утверждений мнение величайшего из ныне живущих астрономов господина патера Кристофера Клавиуса - главного астронома папской коллегии в Риме. ГОЛОС: Что может более постыдного, чем слушать на публичных диспутах ни с чем не связанное выступление с цитатой, часто написанной совсем по другому поводу и приводимой, единственно, с целью заткнуть рот противнику. Если вы всё же хотите продолжать таким образом, то откажитесь от звания философа и зовитесь лучше докторами зубрёжки. (Галилео Галилей). Диалог. Вот так. <Звучит музыка> <—> ТОЛСТЫЙ ПРЕЛАТ <держась за живот от смеха>: О глупость! О глупость! Не верят разумному. Сомневаются в том, что существует дьявол. Но вот, что Земля вертится, как щепка в сточной канаве, в это верят. Святая простота! ПЕРВЫЙ МОНАХ <кривляясь>: Господа, господа, у меня кружится голова. Земля вращается слишком быстро. Позвольте мне опереться на вас, - господин профессор. <Делает вид, что шатается, и хватается за одного из ученых> ПЕРВЫЙ УЧЁНЫЙ: <подражая ему>: Да, она сегодня опять совершенно пьяна, наша старуха Земля. Ну, держите меня. <Хватается за другого учёного> ВТОРОЙ УЧЁНЫЙ: Смотрите, смотрите, Венера совсем скособочилась. Я вижу только половину её задницы. Караул! <Все сбиваются в кучу, хохоча; ведут себя так, словно они на палубе корабля и пытаются удержаться, чтоб их не стряхнуло> ВТОРОЙ МОНАХ: Только бы нас не бросило на Луну! Братья, ведь там, говорят, горы с отвратительно острыми вершинами! ПЕРВЫЙ УЧЁНЫЙ: А ты отталкивайся, отталкивайся от них ногой. ПЕРВЫЙ МОНАХ: Господа, господа, не смотрите вниз! Я страдаю головокружением. Меня мутит. ПРЕЛАТ <нарочно громко, в сторону Галилея>: Мутит? А кто смеет мутить воду в "Коллегиуме Романум", а?! <Взрыв хохота. Из двери в глубине сцены выходят два астронома "Коллегиума". Наступает тишина> ПЕРВЫЙ МОНАХ: Неужели они всё ещё исследуют? Ведь это же скандал! ПЕРВЫЙ АСТРОНОМ <гневно>: Мы-то ничего не исследуем. ВТОРОЙ АСТРОНОМ: К чему всё это приведёт? Не понимаю Клавиуса! ФИЛОСОФ: Если им позволить, они разрушат всё наше звёздное небо. ПЕРВЫЙ АСТРОНОМ: До чего мы дойдём? ФИЛОСОФ: Как только может сам Кристофер Клавиус, величайший астроном церкви Италии, даже рассматривать нечто подобное? ПРЕЛАТ: Позор! ПЕРВЫЙ АСТРОНОМ: И, тем не менее, он исследует! Он сидит там и глазеет в эту дьявольскую трубу! ТОЩИЙ МОНАХ <выходит на авансцену, держа в руках раскрытую Библию, фанатически тычет пальцем в страницу>: Что сказано здесь, в писании? "Стой, солнце, над Гаваоном и луна - над долиною Ахалонскою". ГОЛОС: Правильно. ТОЩИЙ МОНАХ: Так как же Солнце может остановиться, если оно вообще не движется, как утверждают эти еретики? Или писание лжёт? ВТОРОЙ АСТРОНОМ: Есть явления, которые нам, астрономам, трудно объяснить, но разве человек должен всё понимать? <Оба астронома уходят> ТОЩИЙ МОНАХ: Родину человечества они приравнивают к какой-то блуждающей звезде. Людей, животных, растения, целые страны они погружают в какую-то тачку и гоняют, гоняют по кругу в пустых небесах. Для них нет ни Земли, ни неба. ПЕРВЫЙ УЧЁНЫЙ <Галилею>: Вы что-то бросили на пол, господин Галилей. ГАЛИЛЕЙ <всё это время играл камнем, который достал из кармана, и наконец уронил его на пол. Наклоняется, чтобы поднять его>: На потолок, монсиньор, я бросил его на потолок. ТОЛСТЫЙ ПРЕЛАТ <оборачиваясь>: Да какое же бесстыдство! А? <Входит очень старый кардинал, опираясь на монаха. Перед ним почтительно расступаются> КАРДИНАЛ: Пустите! Они всё ещё там? Неужели они действительно не могут побыстрее справиться с такой мелочью? Клавиус-то должен ведь разбираться в своей астрономии! Я слышал, что этот господин Галилей перемещает человечество из центра на край. ГОЛОСА: На край. КАРДИНАЛ: Следовательно, он, совершенно очевидно, враг человеческого рода. И как с таковым с ним и следует поступать. Человек - венец творения; это известно каждому ребёнку. Стал бы господь посылать такое дивное творение куда попало! ПРЕЛАТ <вполголоса>: Этот господин здесь присутствует. КАРДИНАЛ <Галилею>: А-а-а! Вот как, значит... значит, это вы? Я уже не слишком хорошо вижу, но всё же я замечаю, что вы очень похожи на того человека - ну, как там его звали? - которого мы в своё время сожгли. ПЕРВЫЙ МОНАХ: Вашему преосвященству не следует волноваться. КАРДИНАЛ <отталкивает его, Галилею>: Вы пытаетесь унизить Землю, хотя на ней живёте и всё от неё получаете. Вы гадите в своё гнездо. Но уж я ни в коем случае не допущу этого. <Отталкивает монаха и начинает гордо расхаживать взад и вперёд> Я ступаю по твёрдой земле, я шагаю уверенно, Земля неподвижна, она - средоточие вселенной, я нахожусь в этом средоточии, и взор творца почиёт на мне, и только на мне. Вокруг меня всё вертится, всё вер... Ой... ГОЛОСА: Капли... - Спокойно. Спокойно. - Пять капель. - Пять, пять... - Раз, два, три, четыре, пять. - Ага. - Умница. ГОЛОС: Кристофер Клавиус. <В это мгновение растворяется дверь в глубине сцены; во главе группы астрономов выходит великий Клавиус. Он проходит быстро и молча, не оглядываясь по сторонам, через зал и уже у выхода говорит, обращаясь к одному из монахов> КЛАВИУС: Он прав! <Уходит, сопровождаемый астрономами> <Дверь в глубине сцены остаётся открытой. Мёртвая тишина. Старик кардинал приходит в себя> КАРДИНАЛ: Я хочу домой. ПЕРВЫЙ МОНАХ: Да-да, вашему преосвященству нужно проследовать домой. <Старику помогают выйти. Все в смятении покидают зал. Маленький монах из комиссии Клавиуса останавливается возле Галилея> МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ <шёпотом>: Господин Галилей, перед тем как уйти, патер Клавиус, сказал: что пусть теперь теологи позаботятся о том, чтобы снова вправить небесные круги. Итак, победа ваша. <Идёт к выходу> ГАЛИЛЕЙ: <пытаясь задержать его>: Нет! Это победа разума! <Маленький монах уходит, Галилей тоже направляется к выходу. Из дверей ему навстречу выходит высокий монах - кардинал-инквизитор. Его сопровождает один из астрономов. Галилей кланяется и, прежде чем выйти, шёпотом спрашивает что-то у одного из привратников> ПРИВРАТНИК: <отвечает шёпотом>: Его преосвященство кардинал-инквизитор. <Астроном провожает кардинала-инквизитора к телескопу> ДЕТСКИЙ ГОЛОС: Произошло необычайное событие. Великий Клавиус - астроном почтенный - самолично признал галилеево открытие о движении тел во вселенной. МУЖСКИЕ ГОЛОСА: Сам не знает старый осёл, что признал, кого подвёл. <Но инквизиция налагает запрет на учение Коперника (5 марта 1616 года)> <—> ВИРДЖИНИЯ: Я хочу быть красивой. ГАЛИЛЕЙ: Да-да, будь красивой. А то они опять усомнятся, что Земля вертится. ЛЮДОВИКО: Да она ж совсем не вертится. ГАЛИЛЕЙ: Ах, вот как. ЛЮДОВИКО: Весь Рим говорит только о вас. Но с сегодняшнего вечера будут говорить о вашей дочери. ГАЛИЛЕЙ: Да, я думаю, нетрудно быть красивой в Риме весной. <Дочери и Людовико> Идите, веселитесь. ВИРДЖИНИЯ <не успев ещё войти в бальный зал, возвращается, подбегает к отцу>: Отец, парикмахер на Виа дель Трионфо принял меня вне очереди, заставив четырёх дам ожидать. Ему известно твоё имя. <Уходит> ГАЛИЛЕЙ <писцам>: Господа, почему вы играете в шахматы всё ещё по-старому? Ведь так тесно, господа, тесно! Теперь везде играют так, что большие фигуры могут проходить по всей доске. Ладья, например, вот так <показывает> слон вот так, а ферзь и так и эдак. Теперь есть простор и можно строить планы. ПЕРВЫЙ ПИСЕЦ: Это, знаете ли, не соответствует нашему малому жалованью. Мы можем ходить только так! <Делает короткий ход> <По сцене проходит очень старый кардинал в сопровождении монаха. Он замечает Галилея, но проходит мимо него, потом нерешительно поворачивается и кланяется. Галилей садится. Из бального зала слышен хор мальчиков, поющих начало известного стихотворения Лоренцо Медичи о бренности жизни>: "Зрел я умиравшие розы на кустах, Лепестки, завядшие, опадали в прах, Созерцая это, понял я с тех пор, Сколь бесплодно тщетен юности задор". ПЕРВЫЙ ПИСЕЦ: Первый карнавал после чумы. <Входят кардинал Беллармин в маске ягненка и кардинал Барберини в маске голубя. Маски они держат на палочках перед собой> БАРБЕРИНИ <вытянув указательный палец к лицу Галилея>: "Восходит солнце, и заходит солнце и спешит к месту своему". Так говорит Соломон, а что говорит Галилей? ГАЛИЛЕЙ: Когда я был вот таким <показывает рукой> малышом, ваше преосвященство, я однажды стоял на палубе корабля и кричал: берег уходит, берег уходит! БАРБЕРИНИ: Хитро, хитро. Значит, тому, что ты видишь, не нужно верить. А верить нужно тому, чего нельзя видеть, тому, что вертится Земля. Хитро, хитро. БЕЛЛАРМИН: Будем идти в ногу со временем, Барберини. Если звёздные карты, основанные на некоей новой гипотезе, облегчают нашим мореплавателям их странствия, пусть они пользуются этими картами. Нам только не нравятся те учения, которые опровергают священное писание. <Приветливо машет кому-то в бальном зале> ГАЛИЛЕЙ: Писание гласит: "Кто удерживает у себя хлеб, того клянёт народ". Притчи Соломоновы. БАРБЕРИНИ: "Мудрый таит своё знание". Притчи Соломоновы. ГАЛИЛЕЙ: "Где есть волы, там и стойла грязны. Но много прибыли - от силы вола". Притчи Соломоновы. БАРБЕРИНИ: "Кто держит в узде свой разум, лучше того, кто завоевал город". Притчи Соломоновы. ГАЛИЛЕЙ: "У кого сломлен дух, у того иссохнет плоть". <Пауза> "Разве не громко вопиет истина?" БАРБЕРИНИ: "Может ли кто ходить по горящим угольям... БЕЛЛАРМИН: ...чтобы не обжечь ног своих?" БАРБЕРИНИ: Притчи Соломоновы. Добро пожаловать в Рим, друг Галилей. Вы знаете, как возник Рим. Двух крошек-мальчиков приютила волчица и вскормила их своим молоком. С тех пор все дети должны платить волчице за молоко. Но волчица, в свою очередь, заботится о всевозможных утехах, начиная с беседы с моим учёным другом Беллярмино и кончая тремя-четырьмя дамами, имеющими международную известность. <Звучит музыка> <Барберини ведёт Галилея к бальному залу, тот упирается> БАРБЕРИНИ: <Смеётся> Пренебрегает, пренебрегает утехами плоти. А не, кажется ли вам, друг Галилей, что вы, астрономы, просто хотите сделать свою науку более удобной? <Ведёт Галилея опять на авансцену> Вы мыслите кругами и эллипсами, мыслите в понятиях равномерных скоростей и простейших движений, которые доступны вашим мозгам. А что, если бы господь Бог повелевал своим небесным телам двигаться вот так? <Описывает пальцем в воздухе сложную кривую с переменной скоростью> У? Что было бы тогда с вашими исчислениями? ГАЛИЛЕЙ: А если бы господь Бог, ваше преосвященство, сконструировал мир вот так <повторяет движение Барберини>, то он и наши мозги сконструировал бы точно также <повторяет то же движение>, чтобы именно эти движения понимались как простейшие. Я верю в разум. БАРБЕРИНИ: А я считаю разум несостоятельным. <Указывая на Галилея> Он молчит. Он слишком вежлив, чтобы сказать, что считает несостоятельным мой разум. <Смеётся, возвращается к балюстраде> БЕЛЛАРМИН: Друг мой, разум ограничен; мы видим вокруг только ложь, преступления и слабость. Где же истина? ГАЛИЛЕЙ <гневно>: Я верю в разум. БАРБЕРИНИ <писцам>: Не записывайте ничего, это научное собеседование друзей. БЕЛЛАРМИН: Подумайте на мгновение, сколько стоило труда и напряжения мысли отцам церкви и многим после них, чтобы внести хоть немного смысла в этот мир; а разве он не отвратителен? Подумайте о жестокости тех помещиков Кампаньи, которые хлещут бичами полуголых крестьян, подумайте и о глупости этих несчастных, целующих ноги своим насильникам. ГАЛИЛЕЙ: Это позор! БЕЛЛАРМИН: Ответственность за все явления, которые мы не в силах понять, - а ведь жизнь состоит из них, - мы возложили на некое высшее существо. Мы говорим, что всё это имеет определённую цель, что всё происходит согласно великому плану. И вот теперь вы обвиняете верховное существо в том, что оно даже толком не понимает, как движутся небесные тела, и токо вы один - это понял. Разве это разумно? ГАЛИЛЕЙ <готовится дать объяснение>: Я верующий сын церкви... БАРБЕРИНИ: <Смеётся> Нет, это просто ужасно! Он хочет с самым простодушным видом доказать нам, что бог наделал грубейших ошибок в астрономии. ГАЛИЛЕЙ: Нет, но ведь, в конце концов, ваше преосвященство, человек может ошибаться не только в суждении о движении звёзд, но и в толковании Библии. БЕЛЛАРМИН: Ну, о том, как понимать Библию, предоставим уж судить теологам святой церкви, не правда ли? <Галилей молчит> БЕЛЛАРМИН: Вот видите, теперь вы молчите. <Делает знак писцам> Господин Галилей, святейший совет постановил сегодня ночью, что учение Коперника о том, что Солнце неподвижно и служит центром вселенной, а Земля не центр вселенной и движется, является безумным, нелепым и еретическим. Мне поручено призвать вас отказаться от этих взглядов. <Первому писцу> Повторите. Писцы. Его преосвященство, кардинал Беллармин, обращается к упомянутому Галилео Галилею: святейший совет постановил сегодня ночью, что учение Коперника о том, что Солнце неподвижно и служит центром вселенной, а Земля не центр вселенной и движется, - является безумным, нелепым и еретическим. Мне поручено призвать вас отказаться от этих взглядов. Галилей. Что это значит? <Из зала доносится новая строфа песни, исполняемой хором мальчиков>: "Пока не кончилась весна, Сорвите розу, вот она!" <Барберини жестом просит Галилея молчать, пока звучит пение. Они прислушиваются> ГАЛИЛЕЙ: Хорошо. Но как же тогда факты? Ведь я понял так, что астрономы римской коллегии признали правильными те записи, которые я представил... БЕЛЛАРМИН: Да, и с выражением глубочайшей удовлетворённости, в самой почётной для вас форме... ГАЛИЛЕЙ: Но спутники Юпитера, но фазы Венеры... БЕЛЛАРМИН: Святой совет принял своё решение, не учитывая эти подробности. Разве вам не представляется более вероятным, что создатель лучше разбирается в созданном, чем одно из его созданий? ГАЛИЛЕЙ: Значит, дальнейшие научные исследования... БЕЛЛАРМИН: ...полностью обеспечены, господин Галилей, полностью обеспечены. В соответствии с учением церкви, которое гласит: мы не можем познать, но вправе исследовать. <Опять приветствует кого-то в зале> Вам представляется право использовать и это учение как математическую гипотезу. Наука является законной и весьма любимой дочерью церкви, господин Галилей. Никто из нас всерьёз не считает, что вы намерены подорвать доверие к церкви. ГАЛИЛЕЙ <гневно>: Доверие иссякает, когда им злоупотребляют. БАРБЕРИНИ: Вот как? <Громко смеясь, хлопает Галилея по плечу, потом пристально смотрит на него и говорит почти дружелюбно> Не выплёскивайте из ванны вместе с водой младенца, друг Галилей. Ведь и мы этого не делаем. Вы нужны нам больше, чем мы вам. БЕЛЛАРМИН: <берёт под руку Галилея>: Мне не терпится представить величайшего математика Италии комиссару святейшего совета, он чрезвычайно высоко ценит вас. БАРБЕРИНИ <подхватывая вторую руку Галилея>: Вам следовало бы явиться сюда ряженым, переодетым в почтенного доктора схоластики. Вот мне, например, сегодняшняя маска позволяет некоторую вольность. В таком виде я даже могу бормотать: если бы бога не было, его следовало бы выдумать. Так оденем же опять наши маски. А вот у бедного Галилея вовсе нет маски. ДЕТСКИЕ ГОЛОСА: <Поют>... <Кардинал Беллармин и кардинал Барберини уводят Галилея, взяв его под руки> ПЕРВЫЙ ПИСЕЦ: Ты записал последнюю фразу? ВТОРОЙ ПИСЕЦ: Нет ещё. А ты записал, как он сказал, что верит в разум? <Входит кардинал-инквизитор> КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Беседа состоялась? ПЕРВЫЙ ПИСЕЦ <автоматически>: Сначала пришёл господин Галилей со своей дочерью. Она сегодня обручилась с господином... <Кардинал-инквизитор жестом прерывает его> ПЕРВЫЙ ПИСЕЦ: Потом господин Галилей показал нам новый вид шахматной игры. <Входит Вирджиния, оглядывается, разыскивает кого-то> КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР <из своего угла>: Итак, дочь моя? ВИРДЖИНИЯ <вздрагивает, так как не сразу увидела его>: О, ваше преосвященство! <Кардинал-инквизитор, не вставая, протягивает ей правую руку; она подходит, становится на колени и целует его перстень> КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Великолепный вечер. Не правда ли? Позвольте вас поздравить с обручением. Ваш жених из знатной семьи. Вы останетесь у нас в Риме? ВИРДЖИНИЯ: Пока ещё нет. Нужно так много приготовить к свадьбе. КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Значит, вы последуете за вашим отцом во Флоренцию. Рад этому. Рад этому. Могу себе представить, как вы нужны отцу. Жить в доме с одной лишь математикой неуютно. А существо из плоти и крови в таком доме значит очень много. Ведь так легко затеряться великому человеку в столь обширных звёздных мирах. Не правда ли? ВИРДЖИНИЯ <взволнованно>: Я право ничего не понимаю во всём этом. КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Неужто? В доме рыбака не едят рыбы? Забавно, забавно. Но я рад, рад, милое дитя, что вы будете находиться рядом с своим великим отцом, которого мы все бесконечно ценим и уважаем. Я пытаюсь вспомнить, не знаю ли я вашего исповедника... ВИРДЖИНИЯ: Отец Христофор из монастыря святой Урсулы. КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Склероз. Но я рад, рад, милое дитя, что вы будете следовать за вашим отцом. Вы будете нужны ему. Вы, наверно, даже себе представить не можете, насколько нужны. Вы молоды, всегда полны жизни, вся из плоти и крови. А величие не всегда легко вынести тем, кого господь наделил величием, не всегда. Никто из смертных не велик настолько, чтобы его нельзя было помянуть в молитве. Никто! Однако я вас задерживаю, милое дитя, и могу возбудить ревность вашего жениха. Ну, идите танцуйте. Да, не забудьте передать мой привет отцу Христофору. <Вирджиния низко кланяется и быстро уходит> КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Протокол...
real	mp3	txt	htm	2.	Часть 2
					МУЖСКИЕ ГОЛОСА: Тронешь камень - обрушишь скалу, Тронешь балку - обрушишь дом. Тронешь корень - повалишь дуб, Тронешь веру - разрушишь мир. ДЕТСКИЙ ГОЛОС: Галилео, ты слышишь? Галилео-о?.. <Дворец флорентийского посла в Риме. Галилей беседует с маленьким монахом, тем самым, который после заседания "Коллегиума" шёпотом сообщил ему мнение папского астронома> ГАЛИЛЕЙ: Говорите, говорите! Одежда, которую вы носите, позволяет вам говорить, всё что вы хотите. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Я изучал математику, господин Галилей. ГАЛИЛЕЙ: Это имело бы смысл, если бы побудило вас признать, что время от времени дважды два бывает равно четырём. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Господин Галилей, уже три ночи я не могу заснуть. Я не знал, как примирить этот декрет, который я прочитал, со спутниками Юпитера, которые я наблюдал. Но сегодня я решил отслужить утреннюю мессу и пойти к вам. ГАЛИЛЕЙ: Чтобы сообщить мне, что спутников Юпитера не существует. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Нет, нет. Мне удалось постичь мудрость декрета. Он открыл мне те опасности, которые таятся для человечества в слишком безудержном исследовании, и я решил отказаться от занятий астрономией. Но, кроме того, господин Галилей, я считаю очень важным изложить и вам те соображения, которые могут побудить и астронома отказаться от дальнейшей разработки известного учения. ГАЛИЛЕЙ: Смею вас уверить, эти соображения мне известны. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Да, я... я понимаю горечь ваших слов. Вы говорите о тех чрезвычайных средствах поддержания власти, которыми располагает церковь. ГАЛИЛЕЙ: Скажите прямо - орудия пыток. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Но я хочу поговорить о другом. Позвольте мне рассказать о себе. Я из крестьянской семьи. Мои родные - простые люди. Они знают всё о масличном дереве, но, кроме этого, они почти ничего не знают. Я думал о своих родителях. Вместе с моей сестрой они сидят у очага, едят створоженное молоко. Над ними перекладины потолка, почерневшие от дыма нескольких столетий, в их старых натруженных руках маленькие ложки. Им живётся плохо, но даже в несчастьях для них скрыт определённый порядок. Это порядок неизменных круговоротов во всём: и когда подметают пол в доме, и в уплате налогов, и в смене времён года. Все беды, которые обрушиваются на них, они как-то закономерны. Спина моего отца всё больше сгибается, но она сгибается не сразу, а постепенно, с каждой новой весной, после новой работы в поле. И так же чередовались роды, которые сделали мою мать почти бесполым существом, - они следовали с определёнными промежутками. Все свои силы - силы, необходимые для того, чтобы таскать корзины по каменистым тропам, рожать детей или просто есть, они черпали из ощущения постоянства и необходимости. Их уверили в том, что на них обращён взор божества - пытливый и заботливый взор, - что весь мир устроен как театр, в котором они могут достойно сыграть свои малые или большие роли. Что сказали бы они, если б узнали вдруг от меня, что живут на крохотном каменистом комочке, который непрерывно вращается в пустом пространстве и что сам по себе этот комочек одна из многочисленных звёзд, и к тому же совершенно не самостоятельный. К чему после этого голод, покорность в нужде? На что пригодно священное писание, которое всё объяснило и обосновало необходимость пота, голода, терпения, а теперь вдруг оказалось полным ошибок? И вот я вижу, как в их взглядах мелькает испуг, они чувствуют, что их предали, обманули. Значит, ничей взор не обращён на нас, говорят они. Значит, мы сами должны заботиться о себе, мы старые, невежественные. Нет никакого смысла в нашей нужде; трудиться - это значит просто гнуть спину и таскать тяжести, в этом же нет подвига. Понимаете ли вы теперь, господин Галилей, почему я в декрете святого совета обнаружил благородное материнское сострадание, великую душевную доброту? ГАЛИЛЕЙ: Душевную доброту! А почему порядок в нашей стране - это порядок пустых закромов? Почему необходимость у нас - это необходимость работать до изнеможения? Среди цветущих виноградников, у нолей колосящейся пшеницы! Добродетели вовсе не сопряжены с нищетой, мой милый. Добродетели их произрастают на истощенных нивах, и я отвергаю их. Сударь, мои новые водяные насосы способны творить больше чудес, чем вся ваша сверхчеловеческая болтовня. Неужели я должен лгать вашим родным? МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ <очень взволнован>: Наивысшие соображения должны побудить нас молчать, ведь речь идёт о душевном покое этих несчастных! ГАЛИЛЕЙ: Дорогой мой, в награду за то, что я не потревожу душевного покоя, скажем, ваших близких, власти дарят мне то самое вино, которое ваши близкие выращивают в поте лица своего, созданного, как известно, по образу и подобию божьему. Если бы я согласился молчать, то поступил бы так, уж конечно, не из высших, а из самых низменных побуждений, чтобы жить в довольстве, не знать преследований и прочее. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Но я священник, господин Галилей. ГАЛИЛЕЙ: Но и физик тоже. И вы видели, что у Венеры есть фазы. Мы не можем изобретать механизмы для выкачивания воды из рек, если нельзя изучать величайший механизм, который находится у нас перед глазами, - механизм звёздного неба. Сумма углов треугольника не может быть изменена согласно потребностям властей. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Господин Галилей, а не думаете ли вы, что истина - если это, действительно, истина - она выйдет наружу и без нас? ГАЛИЛЕЙ: Нет, нет и нет! Наружу выходит ровно столько истины, сколько мы её выводим. Победа разума может быть только победой разумных. Вы описываете крестьян из Кампаньи, словно они мох на своих лачугах! К чертям! Я насмотрелся на божественное терпение ваших близких, но где ж их божественный гнев? МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Они устали! ГАЛИЛЕЙ <бросает ему связку рукописей>: Ты физик, сын мой? Здесь рассмотрены причины приливов и отливов, движущих океан. Но ты не должен этого читать. Слышишь? Ах, ты уже читаешь? Значит, ты всё-таки физик! <Маленький монах погружается в бумаги> ГАЛИЛЕЙ: Яблоко с древа познания! Он уже вгрызается в него. Он проклят навеки и всё же должен сглодать его до конца, злосчастный обжора! Иногда я думаю, что согласился бы, чтоб меня заперли в подземной тюрьме, на десять саженей под землёй, куда не проникал бы и луч света, если бы только взамен я мог узнать, что же такое свет. И самое страшное: всё, что я знаю, я должен поведать другим людям. Как влюблённый, как пьяница, как предатель. Сколько времени я ещё буду кричать обо всём, что знаю, только в печную трубу, - вот в чём вопрос. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: <указывает на страницу>: Я не могу понять этого места. ГАЛИЛЕЙ: Я объясню тебе, я объясню тебе, я объясню тебе всё. <Дом Галилея во Флоренции. Ученики Галилея - Федерцони, маленький монах и Андреа Сарти, который стал уже юношей, - собрались на экспериментальные занятия. Галилей стоя читает книгу. Внизу Вирджиния и госпожа Сарти шьют бельё для приданого> ВИРДЖИНИЯ: Шитьё приданого - это весёлое шитьё. Вот это скатерть для стола больших приёмов. Людовико очень любит гостей. Но шить надо очень хорошо. Его мать видит каждый стежок. Неплохо. Аккуратней. Не нужно видеть, что <неразборчиво>. От этого ребёнок глупеет. Она не согласна с книгами отца. Впрочем, как и отец Христофор тоже. ГОСПОЖА САРТИ: Вот уже много лет, как он не написал ни одной книги. ВИРДЖИНИЯ: Я думаю, что он понял, что заблуждался. В Риме одно высокое духовное лицо многое объяснило мне по астрономии. Расстояния слишком велики. АНДРЕА: Приготовьте всё к занятиям. <Пишет на доске> "Четверг, после полудня. Плавающие тела". Опять лёд, лохань с водой, весы, железная игла, Аристотель. ГОЛОС: Аристотель? АНДРЕА: Аристотель. <Приносит перечисленные предметы> <Остальные читают книги> <Входит Филиппо Муциус, учёный средних лет. Он чем-то расстроен> МУЦИУС: Не можете ли вы сказать господину Галилею, что он должен меня принять? Он осуждает меня, не выслушав. ГОСПОЖА САРТИ: Вряд ли он вас примет. МУЦИУС: Господь наградит вас, если вы его упросите. Я должен с ним поговорить. ГОСПОЖА САРТИ: Вирджиния? ВИРДЖИНИЯ <идёт к лестнице>: Отец, господин Муциус! ГАЛИЛЕЙ <резко повернулся, идёт к лестнице, за ним ученики>: Что вам угодно? МУЦИУС: Господин Галилей, я прошу вашего разрешения объяснить те места в моей книге, так как вам может показаться, я осудил учение Коперника о вращении Земли. У меня... ГАЛИЛЕЙ: Что вы хотите объяснять? У вас всё в полном соответствии с декретом святого совета. Следовательно, вы абсолютно правы. Вы изучали здесь математику, однако это не позволяет нам требовать от вас, чтоб вы утверждали, будто дважды два бывает равно четырём. Вы имеете полное право утверждать, что этот камень <вынимает из кармана камешек и бросает его с лестницы на пол> только что взлетел вверх, на крышу. МУЦИУС: Господин Галилей, но ведь бывают же обстоятельства? ГАЛИЛЕЙ: Я говорю вам: кто не знает истины, просто глуп. А кто знает истину и называет её ложью, - преступник. Уходите из моего дома. МУЦИУС <беззвучно>: Вы правы. <Уходит> <Галилей возвращается в кабинет> ФЕДЕРЦОНИ: К сожалению, это так. Он мелкий человек и вообще б ничего не значил, если б не был вашим учеником. А вот теперь они там, говорят, конечно: ведь вот он знал всё, чему учит Галилей, и сам теперь признаёт, что всё это ложь. ГОСПОЖА САРТИ: А мне жаль этого господина. ВИРДЖИНИЯ: Отец его так любил. ГОСПОЖА САРТИ: Вирджиния... Вирджиния, а я хочу поговорить с тобой о свадьбе. Ты ещё так молода, и матери у тебя нет, а твой отец кладёт в воду кусочки льда. Во всяком случае, я не советую тебе спрашивать его ни о чём, относящемся к свадьбе. Он бы стал целую неделю говорить всякие глупости, да притом ещё за столом, в присутствии молодых людей. Ведь у него нет, и никогда не было, стыда ни на грош, Вирджиния. Вирджиния, свадьба - такое дело, в которое нельзя пускаться вслепую. Я думаю, что ты должна пойти к настоящему астроному в университет, он составит тебе гороскоп, ты будешь знать, что к чему. ВИРДЖИНИЯ: <Смеётся> ГОСПОЖА САРТИ: Ты почему смеёшься? ВИРДЖИНИЯ: Да потому, что я уже была там. ГОСПОЖА САРТИ <с жадным любопытством>: Что? Ну, что же он сказал? ВИРДЖИНИЯ: В течение трёх месяцев я должна остерегаться, так как Солнце находится под знаком Козерога, но потом тучи разойдутся и расположение звёзд будет благоприятным для меня. Если я не буду упускать из виду Юпитер, то я могу предпринять любое путешествие, потому что я сама Козерог. ГОСПОЖА САРТИ: Козерог... А Людовико? ВИРДЖИНИЯ: А он - Лев. <Немного помолчав> Говорят, это значит, что он чувственный. ГОСПОЖА САРТИ: Ах, я так и знала, Вирджиния. <Пауза> ГОСПОЖА САРТИ: Знакомые шаги. Это ректор, господин Гаффоне. <Входит Гаффоне - ректор университета> ГАФФОНЕ: Я принёс книгу, которая, возможно, заинтересует вашего батюшку. О, ради бога, не беспокойте господина Галилея. Право, мне всегда кажется, что каждая минута, которую крадут у этого великого человека, украдена у всей Италии. Я осторожненько вложу книгу в ваши ручки и ухожу. На цыпочках. <Уходит> <Вирджиния передаёт книгу Федерцони> ГАЛИЛЕЙ: О чём это? ФЕДЕРЦОНИ <Читает по складам>: "De maculis in sole...". Он не знает сложения. АНДРЕА: О солнечных пятнах. Ещё одна! <Федерцони с досадой передаёт ему книгу> АНДРЕА: Вы только послушайте, какое посвящение! "Величайшему из ныне живущих авторитетов физики Галилео Галилею". Это вам. <Галилей опять углубился в книгу> АНДРЕА: Вчера я прочёл трактат голландца Фабрициуса о солнечных пятнах. Он предполагает, что это скопления звёзд, которые двигаются между Солнцем и Землёй. Маленький монах. Разве это не сомнительно, господин Галилей? <Галилей молчит> АНДРЕА: А в Париже и в Праге по... полагают, что это испарения Солнца. ФЕДЕРЦОНИ: Гм. АНДРЕА: Федерцони сомневается в этом. ФЕДЕРЦОНИ: Уж будьте любезны, оставьте меня в покое. Я сказал "гм", только и всего. А в сомнении заключено счастье, хоть я и не знаю, почему это так. АНДРЕА: За последние две недели я каждый солнечный день забирался на чердак, под крышу. Через узкие трещины в дранке падает очень тонкий луч. И тогда можно поймать на белый лист бумаги перевёрнутое изображение Солнца. Я видел одно пятно величиной с муху, и оно перемещалось. Почему мы не исследуем пятен, господин Галилей? ГАЛИЛЕЙ: Потому что мы исследуем плавающие тела. АНДРЕА: Да, но ведь даже бельевые корзины моей матери полны писем. Вся Европа спрашивает о вашем мнении. Ваш авторитет так возрос, что вы не можете больше молчать. ГАЛИЛЕЙ: Рим позволил вырасти моему авторитету именно потому, что я молчал, Андреа. ФЕДЕРЦОНИ: Но теперь-то уж не можете себе позволить молчать. ГАЛИЛЕЙ: Но я не могу позволить, чтоб меня поджаривали на костре, как окорок. АНДРЕА: А вы считаете, что пятна как-то связаны с этим делом? ГАЛИЛЕЙ: Ты должен научиться осторожно мыслить, Андреа АНДРЕА: Ну что ж, остаёмся при наших ледышках. Я думаю, это вам не повредит. ГАЛИЛЕЙ: Итак, почему, согласно Аристотелю, не тонет лёд? Отвечай. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Потому что он широк и плосок и, поэтому, не может разделить воду, в то время как тонкая железная игла тонет. Аристотель, том тридцать пятый, страница 1237-я. ГАЛИЛЕЙ <Берёт кусок льда и кладёт его в лохань>: А вот я нажимаю на лёд, силой опускаю его на дно. Вот я убираю руку. Что происходит? МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Он всплывает. Но почему же он всё-таки всплывает? Ведь лёд же тяжелее воды, поскольку это сгущённая вода. ГАЛИЛЕЙ: А что, если он вдруг разжиженная вода? ФЕДЕРЦОНИ: Святой Аристотель, ведь его ж никогда не проверяли! <Все смеются> ВИРДЖИНИЯ: Что у них там? ГОСПОЖА САРТИ: Каждый раз, когда они смеются, я пугаюсь. Думаю - над чем это они смеются? ВИРДЖИНИЯ: Отец говорит: у богословов колокольный звон, а у физиков - смех. ГОСПОЖА САРТИ: Ты знаешь я рада, что он, по крайней мере, не так часто смотрит в свою трубу. Это было ещё хуже. ВИРДЖИНИЯ: Да, он всё время кладёт лишь куски льда на воду; я думаю, от этого не будет большого вреда. <Мужчины смеются> ГОСПОЖА САРТИ <обращаясь к Андреа>: Что с тобой? <Входит Людовико Mарсили в дорожной одежде, сопровождаемый слугой, несущим поклажу. Вирджиния бежит к нему, обнимает> ВИРДЖИНИЯ: Людовико... Ой. Людовико, почему ты не писал, что приедешь? ЛЮДОВИКО: Я был здесь поблизости, осматривал свои виноградники у Бучоле и вот не мог удержаться. ГАЛИЛЕЙ <близоруко щурясь>: Кто это там? ГОЛОСА: Это Людовико! - Людовико... Людовико... ГАЛИЛЕЙ: А-а, Людо... Людовико. <Идёт к нему навстречу> Ну, ха-а... как твои лошади? ЛЮДОВИКО: Отлично, сударь. ГАЛИЛЕЙ: Сарти, празднуем встречу! Тащи кувшин сицилийского вина, того, старого! ГОСПОЖА САРТИ: Ага. <Госпожа Сарти и Андреа уходят> ЛЮДОВИКО <Вирджинии>: Ты что-то побледнела. Я думал, сельская жизнь пойдёт тебе на пользу. Моя мать ждёт тебя к сентябрю. ГАЛИЛЕЙ: Ну... ВИРДЖИНИЯ: Подожди, я покажу тебе подвенечное платье! <Убегает> ГАЛИЛЕЙ: Садись, рассказывай. Да... ЛЮДОВИКО: Я слышал, сударь, что ваши лекции в университете слушают больше тысячи студентов? ГАЛИЛЕЙ: Да... ЛЮДОВИКО: Над чем вы работаете в настоящее время? ГАЛИЛЕЙ: Да так, обычная повседневная суета. Ты ехал через Рим? ЛЮДОВИКО: Да. Да, позвольте, пока не забыл, - мать просила выразить вам своё восхищение по поводу вашей достохвальной сдержанности перед лицом ваших оргий... этих оргий с солнечными пятнами, которые затеяли голландцы, ГАЛИЛЕЙ <сухо>: Благодарю маму. <Госпожа Сарти и Андреа приносят вино и стаканы. Все собираются вокруг стола> ЛЮДОВИКО: В Риме это уже стало притчей во языцех. Кристофер Клавиус высказал опасение, что щас опять может начаться этот балаган с вращением Земли вокруг Солнца. АНДРЕА: Об этом нечего беспокоиться. ЛЮДОВИКО: Да. ГАЛИЛЕЙ: Но, а какие ещё новости в святом городе, если не считать надежд на мои будущие прегрешения? ЛЮДОВИКО: Вы, конечно, слышали, что святейший отец умирает? МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: О, святая мадонна! ГАЛИЛЕЙ: Известно, кто будет преемником? ЛЮДОВИКО: Большинство называет Барберини. ГАЛИЛЕЙ: Барберини... АНДРЕА: Господин Галилей знаком с Барберини. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Кардинал Барберини математик. ФЕДЕРЦОНИ: Учёный на папском престоле! <Пауза> ГАЛИЛЕЙ: Итак, теперь им нужны такие люди, как Барберини, люди, которые смыслят в математике. Мир приходит в движение. Федерцони, мы ещё доживём до времени, когда не придётся оглядываться, как преступнику, утверждая, что дважды два - четыре. <Обращается к Людовико> Мне по вкусу это вино, что ты думаешь о нём? ЛЮДОВИКО: Хорошее вино. Галилей. Я знаю этот виноградник. Он расположен на крутом каменистом склоне, и ягоды почти синие. Люблю это вино. ЛЮДОВИКО: Да. ГАЛИЛЕЙ: Нет, в нём есть лёгкие оттенки. Оно почти сладкое, но именно только "почти". Андреа, Федерцони, Фульганцио, уберите всё это - лёд, лохань, иглу. ГОЛОС: <Неразборчиво> ГАЛИЛЕЙ: Я ценю утехи плоти. Я не терплю трусливых душонок, которые называют их слабостями. Я говорю вам: наслаждаться тоже нужно уметь. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Что вы хотите делать? ФЕДЕРЦОНИ: Мы снова начнём балаган с вращением Земли вокруг Солнца. АНДРЕА: Мы можем доказать, что Солнце тоже вращается. Как это понравится тебе, Марсили? ГАЛИЛЕЙ: Я знаю, почему твоя мама послала тебя ко мне. Барберини - папа! Теперь наука станет страстью, а исследования - наслаждением. Клавиус прав, эти солнечные пятна очень меня интересуют. Андреа? АНДРЕА: Да, господин Галилей... ГАЛИЛЕЙ: Установив у латунного зеркала экран, мы получим на нём изображение Солнца, чтобы пощадить наши глаза. Это твой метод, Андреа. Нравится тебе моё вино, Людовик, а? ЛЮДОВИКО: Я же сказал вам, сударь. ГАЛИЛЕЙ: В самом деле нравится? ЛЮДОВИКО <сухо, напряжённо>: Да, нравится. ГАЛИЛЕЙ: И ты пойдёшь настолько далеко, что примешь моё вино и мою дочь, не требуя, чтоб я отказался от своего призвания? Что общего между моей астрономией и моей дочерью? Фазы Венеры ведь не меняют форм её ягодиц, а? ГОСПОЖА САРТИ: Не говорите таких гадостей. Я сейчас позову Вирджинию. ЛЮДОВИКО <удерживает её>: Господин Галилей, бракосочетания в таких семьях, как моя, заключаются не только на основании плотского влечения. В своё время в Риме вы давали подписку о том, что не будете вмешиваться в эти споры о вращении Земли вокруг Солнца. ГАЛИЛЕЙ: А, значит, все эти восемь лет тебе запрещали жениться на моей дочери, пока я не пройду испытательный срок? Но тогда ведь у нас был папа-реакционер! ГОСПОЖА САРТИ: Как был? Ведь его святейшество ещё даже не умер! ГАЛИЛЕЙ: Почти, почти умер. Андреа? АНДРЕА: Да, господин Галилей... ГАЛИЛЕЙ: Нанесите на экран сетку меридианов и параллелей. Мы будем исследовать систематически. И тогда-то уж мы сможем отвечать на их письма. Не правда ли? АНДРЕА: Конечно. ГОСПОЖА САРТИ: Галилео... Галилео, а теперь послушай меня. Я видела, как мой сын погряз в грехах со всеми этими "исследованиями", "наблюдениями", "теориями", и я ничего не могла поделать. Я видела, как ты восстал против властей, они однажды уже предостерегли тебя. Самые высокие увещевали, заговаривали тебя, как больного коня. На какое-то время это помогло, но вот два месяца тому назад, сразу после благовещенья, я поймала тебя на том, как ты снова украдкой начал свои "наблюдения". Там на чердаке. Я ничего не сказала, но я всё поняла. Я побежала в церковь и поставила свечку святому Иосифу. Но это уже выше моих сил. Если я лишаю себя вечного блаженства, потому что не расстаюсь с тобой, еретиком, - это моё дело, но ты не имеешь права растаптывать ножищами счастье твоей дочери! ГАЛИЛЕЙ <ворчливо>: Установите телескоп! ЛЮДОВИКО: Джузеппе, отнеси вещи обратно в карету. СЛУГА: Хорошо. ЛЮДОВИКО: Молодец. <Слуга уходит> ГОСПОЖА САРТИ: Она этого не вынесет. Можете ей сказать об этом сами! <Убегает, не выпуская из рук кувшина> ЛЮДОВИКО: Как я вижу, вы всё уже приготовили. Господин Галилей, мы с мамой большую часть года живём в своём имении в Кампанье и можем засвидетельствовать вам, что наших крестьян никак не беспокоят ваши трактаты. У них слишком тяжёлая работа в поле. Однако их могло бы встревожить, если бы они узнали, что остаются безнаказанными легкомысленные посягательства на священные устои. Не забывайте, что эти жалкие существа в своём полуживотном состоянии всё путают. ГАЛИЛЕЙ <заинтересованно>: Вот как? ЛЮДОВИКО: Они - животные. Когда они приходят в имение жаловаться на какой-нибудь вздор, мама вынуждена приказывать, чтобы на их глазах отхлестали бичом одну из собак, чтобы напомнить им о порядке, послушании и вежливости. Господин Галилей, выглядывая из дорожной коляски, вы, может быть, иногда замечали поля цветущей кукурузы. Вы, ни о чём не думая, едите наши оливки и наш сыр и даже не представляете себе, сколько труда нужно, чтобы их сохранить, и какой бдительный надзор требуется. ГАЛИЛЕЙ: Молодой человек, когда я ем оливки, я вовсе не перестаю при этом думать. <Грубо> Ты мне мешаешь. А ведь вы хлещете бичом не только собак, добиваясь послушания? Не правда ли? ЛЮДОВИКО: Господин Галилей, у вас великолепный мозг. Мне жаль его! МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ <изумлённо>: Он угрожает вам! ГАЛИЛЕЙ: Ещё бы. Ведь я мог смутить его крестьян, мог пробудить новые мысли у них. Для новых мыслей нужны люди, работающие руками. Кто ещё может понять причины вещей? Те, кто видят хлеб только на столе, вовсе не интересуются тем, как его выпекают. Эта сволочь предпочитает благодарить бога, а не пекаря. ЛЮДОВИКО: Вы навсегда останетесь рабом своих страстей. Извинитесь за меня перед Вирджинией - я думаю, будет лучше, если я её не увижу. ГАЛИЛЕЙ: Приданое в твоём распоряжении в любое время. ЛЮДОВИКО: Всего хорошего. <Уходит> АНДРЕА: Кланяйтесь от нас всем, кто целует папе ноги, если он топчет ими народ! МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ <у приборов>: Новым папой будет просвещённый человек. ГАЛИЛЕЙ: Итак, мы приступаем к наблюдениям над солнечными пятнами, которые нас интересуют, приступаем на свой страх и риск, не слишком надеясь на покровительство нового папы. Я вовсе не собираюсь доказывать, что был прав до сих пор; я только хочу проверить, был ли я прав. Я говорю вам: "Оставь надежду всяк сюда входящий" - сюда, где исследуют. Мы будем всё снова и снова подвергать сомнению. И мы не помчимся семимильными шагами в сапогах-скороходах, нет, мы будем продвигаться со скоростью улитки. И то, что мы обнаружим сегодня, мы завтра зачеркнём и только тогда запишем снова, когда обнаружим то же самое ещё раз. И особенно недоверчивы мы будем, обнаруживая именно то, что бы нам хотелось. Итак, мы приступаем к наблюдению над Солнцем с твёрдой решимостью доказать неподвижность Земли! И только если это нам не удастся, и мы будем окончательно и безнадёжно разбитыми, то, зализывая раны, в самом печальном состоянии мы спросим себя: а не были ли мы всё-таки правы, а не вращается ли всё-таки Земля? ВИРДЖИНИЯ: Людовико... Людовико... Людовико-о-о... Отец, ты прогнал его? <Падает без чувств> <Андреа и маленький монах бегут к ней> ГАЛИЛЕЙ: Я должен, должен узнать! <Аплодисменты> ДЕТСКИЕ ГОЛОСА <поют>: ......Сокрушай и дерзай! МУЖСКИЕ ГОЛОСА: Сколько лет молчал гадюка? Восемь лет молчал гадюка. Ай-я-яй... <В течение последующего десятилетия учение Галилея широко распространилось в народе. Памфлетисты и уличные певцы подхватывают новые идеи. В карнавальную ночь 1632 года во многих городах в оформлении карнавальных шествий многих гильдий использовались астрономические темы. Полуголодная чета бродячих певцов с пятилетней девочкой и грудным ребёнком выходит на рыночную площадь, где толпа ожидает карнавальное шествие. Часть людей в масках. Певцы несут с собой узлы, барабан и другие приспособления> УЛИЧНЫЙ ПЕВЕЦ <бьёт в барабан>: Почтенные жители, дамы и господа! Перед тем как начнётся карнавальное шествие гильдий, мы исполним новейшую флорентийскую песню, которую мы добыли ценой значительных затрат. Эта песня озаглавлена: "Ужасающие учения и мнения господина придворного физика Галилео Галилея, или Предвосхищение грядущего". <Поёт>: Хотели юмор купить..... ..... ХОР: Господь сказал: «Да будет свет!» И приказал с тех пор Вращаться Солнцу вкруг Земли - И кончен разговор! И всё – велел, - останови! В то место, как ты не тяни. Удобно для высоких лиц Вращалась та машина: Провинция - вокруг столиц, Слуга - вкруг господина. Вокруг гулять не как петух <…> текут, как на скаку. Таков порядок, господа, И спорить мы не смеем. Казалось, это навсегда - Ну что там с Галилеем. Во всём порядке естества Он сам не рад, он сам не рад. А я скажу на это так: Хоть что бы ни случилось, Хочу начальством быть себе! Не так ли, ваша милость?! А я скажу на это так: Хоть что бы ни случилось, Хочу начальством быть себе! Не так ли, ваша милость?! Стал Галилей между людьми С подзорною трубой: «Я вам устрою, чёрт возьми, Порядочек другой!» МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Сказал он Солнцу: «Эй, постой!» И дал Земле под зад ногой! ХОР: А я скажу на это так: Хоть что бы ни случилось, Хочу начальством быть себе! Не так ли, ваша милость?! А я скажу на это так: Хоть что бы ни случилось, Хочу начальством быть себе! Не так ли, ваша милость?! <Звучит музыка, шум> ДЕТСКИЕ ГОЛОСА: <Шла зима> горяча, Высока холодна. В предместьях – шум, Во дворце – тишина. Ча-ча-ча! <Прихожая и лестница во дворце Медичи во Флоренции. Галилей и его дочь ожидают приёма у великого герцога> ВИРДЖИНИЯ: Как долго это тянется. ГАЛИЛЕЙ: Да. ВИРДЖИНИЯ: Вот человек, который шёл сюда за нами. <Указывает на субъекта, который проходит мимо них, не обращая на них внимания> ГАЛИЛЕЙ <он плохо видит>: Я не знаю его. ВИРДЖИНИЯ: Но я его часто вижу в последние дни. Он пугает меня. ГАЛИЛЕЙ: Чепуха! Мы во Флоренции, а не среди корсиканских разбойников. Вирджиния. Вот идёт ректор господин Гаффоне. ГАЛИЛЕЙ: Вот его я боюсь. Этот дурак сейчас опять затеет со мной разговор на несколько часов. <Вниз по лестнице спускается господин Гаффоне. Увидев Галилея, он явно пугается и, отвернувшись, проходит мимо, едва кивнув головой> ГАЛИЛЕЙ: Что это с ним? Он хоть поздоровался? ВИРДЖИНИЯ: Едва кивнул. Что написано в твоей книге? Её опять сочли еретической. ГАЛИЛЕЙ: Ты слишком много слоняешься по церквям. Эти ранние вставания и хождение к утренней мессе совсем испортили цвет лица. Ты что, за меня молишься? Вирджиния. Идёт Ванни - владелец литейной, для которого ты делал чертежи плавильной печи, не забудь поблагодарить его за перепёлок. <Вниз по лестнице опускается Ванни> ВАННИ: Пришлись вам по вкусу перепела, которых я вам послал, господин Галилей? ГАЛИЛЕЙ: Благодарю вас. Перепёлки были отличные, ещё раз весьма благодарю вас. ВАННИ: А там, наверху, говорили о вас. Считают, что вы ответственны за те памфлеты против Библии, которые недавно продавались повсюду. ГАЛИЛЕЙ: О памфлетах ничего не знаю. Библия и Гомер - мои любимые чтения. ВАННИ: <Смеётся> Даже если бы было это и так, спешу воспользоваться случаем заверить вас, господин Галилей, в том, что мы, люди промышленные, целиком на вашей стороне. Вы... Вы боретесь за свободу обучения новому. Известно ли вам, что в Амстердаме и Лондоне существуют промышленные школы. Там постоянно... Там постоянно издаются печатные новости, так называемые газеты. А здесь у нас возражают против организации литейных, мол, скопление большого количества народа в одном месте способствует безнравственности. Я целиком и полностью на стороне таких, как вы, господин Галилей. Если вдруг они попытаются что-либо предпринять против вас, то прошу вас запомните, пожалуйста, что у вас есть друзья среди всех деловых людей. На вашей стороне все города Северной Италии. У меня здесь дорожная карета и лошади. ГАЛИЛЕЙ: Я не могу стать беглецом. Я слишком ценю удобную жизнь. ВАННИ: Разумеется, разумеется, господин Галилей. Но судя по тому, что я сегодня слышал о вас, там, наверху, вам следует торопиться. У меня сложилось такое впечатление, что было бы гораздо лучше, если бы вы в настоящий момент оказались вне Флоренции. ГАЛИЛЕЙ: Чепуха! Великий герцог - мой ученик, и к тому же сам папа решительно отвергнет любую попытку свить для меня петлю. ВАННИ: Вы... Вы не слишком хорошо отличаете друзей от врагов, господин Галилей. ГАЛИЛЕЙ: Зато я слишком хорошо отличаю силу от бессилия, господин Ванни. <Резко поворачивается и отходит> ВАННИ: Что ж, пусть будет так. Желаю вам счастья, господин Галилей. <Уходит> ГАЛИЛЕЙ: Благодарю вас. <Возвращается к Вирджинии> В этой стране каждый обиженный хочет, чтоб я был его ходатаем, и как раз там, где это мне вовсе ни к чему. Я написал книгу о механике вселенной. Только и всего. А что с этим делают или не делают другие, меня не интересует. ВИРДЖИНИЯ <громко>: Если бы только люди знали, как ты осуждаешь всё то, что происходило в последнюю карнавальную ночь. ГАЛИЛЕЙ: Да, протяни медведю мёд, и он откусит руку, если голоден. ВИРДЖИНИЯ <тихо>: Великий герцог сам пригласил тебя сюда? ГАЛИЛЕЙ: Нет, он... я просил его о приёме. Он хотел иметь книгу и заплатил за неё. Вирджиния, найди кого-нибудь из чиновников и пожалуйся, что нас долго не принимают. <Вирджиния, сопровождаемая субъектом, подходит к одному из чиновников дворца> ВИРДЖИНИЯ: Господин Минчо, его высочество извещён, что мой отец просит его о приёме? ЧИНОВНИК: Откуда мне знать? ВИРДЖИНИЯ: Это не ответ. ЧИНОВНИК: Вот как? ВИРДЖИНИЯ: Вы обязаны быть вежливыми. <Чиновник отворачивается от неё и зевает, покосившись на субъекта> ГАЛИЛЕЙ: Ну что там? ВИРДЖИНИЯ <возвращаясь>: Он говорит, что великий герцог ещё занят. ГАЛИЛЕЙ: Я слышал, ты что-то говорила о вежливости. В чём дело, Вирджиния? ВИРДЖИНИЯ: Я просто поблагодарила его за любезное сообщение. Ты мог бы здесь оставить эту книгу? Зря теряешь время. ГАЛИЛЕЙ: Время... Я спрашиваю себя, какую цену имеет оно - это время. <Кардинал-инквизитор спускается по лестнице> ВИРДЖИНИЯ: Кардинал-инквизитор. <Кардинал, проходя, низко кланяется Галилею> ВИРДЖИНИЯ: Зачем это кардинал-инквизитор приехал во Флоренцию, отец? ГАЛИЛЕЙ: Не знаю. Но он вежливо поздоровался. Нет, я всё-таки правильно поступил, что тогда уехал во Флоренцию и восемь лет молчал. Они меня так расхвалили, что должны же принимать меня таким, какой я есть. ЧИНОВНИК <громко>: Его высочество великий герцог! <Козимо Медичи спускается по лестнице. Галилей идёт ему навстречу. Козимо останавливается, он несколько смущён> ГАЛИЛЕЙ: Ваше высочество, позвольте мне вручить вам эти написанные мною диалоги об обеих величайших системах мироздания... КОЗИМО: Как ваши глаза? ГАЛИЛЕЙ: Неважно, ваше высочество. Если ваше высочество соблаговолит, я могу... КОЗИМО: Состояние ваших глаз меня очень беспокоит. Оно свидетельствует о том, что вы, пожалуй, слишком ревностно пользуетесь своей замечательной трубой, не правда ли, господин Галилей? <Проходит, не беря книги> ГАЛИЛЕЙ: Я <неразборчиво>. Он не взял книги? ВИРДЖИНИЯ <очень взволнованно>: Отец, я боюсь. ГАЛИЛЕЙ <тихо и решительно>: Не подавай виду. Отсюда мы отправимся не домой, а к стеклорезу Вольпи. Я договорился с ним, что во дворе соседнего трактира нас будет ждать телега с пустыми винными бочками, которая увезёт меня из города. ВИРДЖИНИЯ: Значит, ты знал... ГАЛИЛЕЙ: Не оглядывайся. <Идут к выходу> ВАЖНЫЙ ЧИНОВНИК <спускается по лестнице>: Господин Галилей, мне поручено известить, что святая инквизиция вызывает вас для допроса в Рим. Карета святой инквизиции ожидает вас, господин Галилей. ГОЛОСА <поют>: Но как же? Как же?.. <Покой в Ватикане. Папа Урбан VIII (в прошлом кардинал Барберини) принимает кардинала-инквизитора. Во время аудиенции его облачают. Снаружи слышно шарканье многих ног> ПАПА <очень громко>: Нет, нет, нет, нет, нет! КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Итак, ваше святейшество, вы хотите это сказать всем собравшимся здесь - профессорам всех факультетов, представителям всех святых орденов и всего духовенства. Они пришли, чтобы получить от вашего святейшества подтверждение своей вере, - и вы хотите им сказать, что писание больше нельзя считать истинным? ПАПА: Я не могу позволить уничтожить расчётные таблицы. Нет! КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Что речь идёт о расчётных таблицах, а не о духе мятежа и сомнения - так говорят эти люди. Но дело обстоит иначе. Ужасное беспокойство проникло в них. Эти люди сомневаются во всём. Неужели же нам строить человеческое общество на сомнении, а не на вере. А тут ещё общеизвестная любовь вашего святейшества к искусству. Этой любви мы обязаны многими прекрасными коллекциями, но она встречает совершенно издевательское толкование. Эти люди пишут на стенах: "То, что варвары оставили Риму, грабят теперь Барберини". ПАПА: Ваши люди плохо работают, дорогой кардинал. КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Господу угодно подвергнуть святой престол тяжёлым испытаниям. Эти математики, эти жалкие черви, направляют свои трубы на небо и сообщают всему миру, что и здесь, в последнем пространстве, которого у вас ещё никто не оспаривал, вы тоже не слишком сильны. Спрашивается откуда... откуда этот внезапный интерес к такой отвлеченной науке, как астрономия? Но, тем не менее, вся Италия вплоть до последнего конюха заражена дурным примером этого флорентийца. О многом они пока ещё не задумываются. Но что бы произошло, Ваше святейшество, если бы все они, необузданные, грешные, стали верить только своему разуму? А ведь этот безумец объявляет единственным верховным судьёй именно разум. Этот негодный человек знает, что делает, когда пишет свои астрономические труды не на латыни, а на языке торговок рыбой и торговцев шерстью. ПАПА: Это свидетельствует о дурном вкусе. Я скажу ему. КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Он подстрекает одних и подкупает других. В портовых городах Северной Италии мореплаватели всё настойчивее требуют звёздные карты господина Галилея. Им придётся уступить; это деловые интересы. ПАПА: Но ведь эти карты основаны на его еретических утверждениях. Речь идёт именно о движении некоторых созвездий, о движении, которое оказывается невозможным, если отрицать его учение. Нельзя же предать проклятию его учение и принять его звёздные карты. КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Почему же нет? Ведь иначе поступить мы и не можем. ПАПА: Это шарканье действует мне на нервы. КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Может быть, это, ваше святейшество, скажет вам больше, чем могу сказать я, ваше святейшество. Неужели все они должны уйти отсюда, унося в сердцах сомнение? ПАПА: Да, но ведь этот человек - величайший физик нашего времени, светоч Италии, а не какой-нибудь путаник. У него есть друзья: версальский двор, венский двор. Они скажут, что святая церковь стала выгребной ямой для гнилых предрассудков. Нет, нет, нет, нет. Руки прочь от него! Прочь, прочь, прочь! КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Практически нам не придётся заходить слишком далеко. Он человек плоти. Он немедленно уступит. ПАПА: Да, да, да, он склонен к земным наслаждениям больше, чем кто-либо из известных мне людей. Он и мыслит сластолюбиво. Он не может отвергнуть ни старое вино, ни новую мысль. Однако я не хочу осуждения научных данных. Я не хочу, чтобы звучали враждебные боевые кличи: "За церковь!" "За разум!". Я разрешил издать ему книгу, поставив одно условие, чтобы в конце было сказано, что последнее слово принадлежит не науке, а - вере. Он выполнил это условие. КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Да. ПАПА: Да. КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Но как? В его книге спорят глупец, который, конечно, защищает воззрения Аристотеля, и умный человек, который, конечно, представляет господина Галилея. И кто же, ваше святейшество, как вы думаете, произносит это заключительное суждение? ПАПА: Что ещё за новости! Кто же выражает наше заключительное суждение? КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Да, уж, конечно, же не умный человек. ПАПА: Какова наглость! Однако этот шёпот невыносим. Кардинал-инквизитор. Они молятся, ваше святейшество. <Пауза> ПАПА <уже в полном облачении>: Ну, хорошо. В крайнем случае, пусть ему покажут орудия пыток. КАРДИНАЛ-ИНКВИЗИТОР: Этого будет достаточно, ваше святейшество. Господин Галилей разбирается в орудиях.
real	mp3	txt	htm	3.	Часть 3
					ДЕТСКИЕ ГОЛОСА: Папа, папа, папа... МУЖСКИЕ ГОЛОСА: Тихо, дети. Тихо, дети. Папа знает всё на свете. Нечестивца не накажут Лишь разок ему покажут. ДЕТСКИЕ ГОЛОСА: Что? МУЖСКИЕ ГОЛОСА: Чтоб не действовал упрямо, Чтоб оставил все попытки. Лишь разок ему покажут. ДЕТСКИЕ ГОЛОСА: Что? МУЖСКОЙ ГОЛОС: Орудия пытки. ДЕТСКИЕ ГОЛОСА: Мама... МУЖСКИЕ ГОЛОСА: Папа... ДЕТСКИЕ ГОЛОСА: Мама... МУЖСКИЕ ГОЛОСА: Папа... <Звучит музыка> ДЕТСКИЕ ГОЛОСА: В этот день, в этот час Галилей не покинет нас. Галилей не изменит Тому, во что верит. Пусть лучше его сожгут, Уста его не солгут. <Галилео Галилей отрекается от своего учения о вращении Земли по требованию инквизиции 22 июня 1633 года> <Дворец флорентийского посла в Риме. Ученики Галилея ожидают известий. Маленький монах и Федерцони играют в шахматы по-новому, делая ходы через всю доску. В углу Вирджиния на коленях читает молитву> ВИРДЖИНИЯ: Господи! Святая мадонна дева Мария! МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Папа его не принял. ФЕДЕРЦОНИ: В этом была его последняя надежда. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Теперь с учёными диспутами покончено. ФЕДЕРЦОНИ: Правдой оказалось то, что сказал ему Барберини, когда был ещё кардиналом Барберини: ты нам нужен. Вот теперь они его и заполучили. АНДРЕА: Они убьют его. "Беседы" останутся недописанными. ФЕДЕРЦОНИ <смотрит на него искоса>: Ты думаешь? АНДРЕА: Да, потому что он никогда не отречётся. ВИРДЖИНИЯ: Господи! Святая мадонна дева Мария! <Пауза> МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Когда по ночам не спится, в голову лезут всегда какие-то посторонние мысли. Вот сегодня ночью я, например, всё время думал о том, что ему не нужно было покидать Венецианскую республику. АНДРЕА: Там он не мог бы написать свою книгу. ФЕДЕРЦОНИ: A во Флоренции он не мог её издать. <Пауза> МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: А ещё я думал о том - они ему его камень оставят, который он всё время носит в кармане. Его камень для доказательств. ФЕДЕРЦОНИ: Там, куда его увезут, носят одежду без карманов. АНДРЕА <кричит>: Они не осмелятся! Но даже если так, он не отречётся. "Кто не знает истины, тот просто глуп, но кто знает истину, называет её ложью, - тот преступник". ФЕДЕРЦОНИ: Я сам не верю этому, и не хотел бы жить, если он поступит так. Но ведь на их же стороне - сила. АНДРЕА: Не всё можно сделать силой. ФЕДЕРЦОНИ: Может быть. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ <шёпотом>: Да, но он просидел в тюрьме двадцать три дня. Вчера его долго допрашивали, а сегодня у них заседание. <Заметив, что Андреа прислушивается, говорит громче> А когда я пришёл к нему тогда, через два дня после декрета, мы с ним сидели вот здесь, и он говорил о своём чувстве красоты, которое заставляет его искать истину. АНДРЕА <обращаясь к маленькому монаху>: Ты ему рассказывал, как он вёл себя перед римской коллегией, когда они испытывали его трубу. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ <качает головой>: Он был таким же, как и всегда. Выпятил брюхо, упёрся руками в свои окорока и заявил: "Я прошу вас быть разумными, господа". <Смеясь, копирует Галилея> <Пауза> ВИРДЖИНИЯ: <Неразборчиво>, Господи... АНДРЕА <показывает на Вирджинию>: Она молится, чтобы он отрёкся. ФЕДЕРЦОНИ: Оставь её в покое. Она совсем свихнулась с тех пор, как они с ней поговорили. Они вызвали сюда из Флоренции её исповедника. <Входит субъект, который следил за Галилеем во дворце великого герцога Флоренции> СУБЪЕКТ: Господин Галилей скоро прибудет сюда; ему может понадобиться постель. ФЕДЕРЦОНИ: Его отпустили? СУБЪЕКТ: Ожидается, что в пять часов господин Галилей выступит на заседании святой инквизиции с отречением. Тогда зазвонят в большой колокол собора Святого Марка, и текст отречения будет прочтён всенародно. АНДРЕА: Я не верю этому. СУБЪЕКТ: Ввиду большого скопления народа на улицах господина Галилея проведут через садовую калитку позади дворца. <Уходит> АНДРЕА <внезапно повышая голос>: Луна как Земля, не имеет собственного света. И Венера тоже не имеет собственного света. И Солнце - центр вселенной. И доказал нам это он. МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: И никакое насилие не может сделать невидимым то, что уже было увидено. <Молчание> АНДРЕА: Слышите, я не могу больше ждать! Они обезглавливают истину. ФЕДЕРЦОНИ <глядит в окно на солнечные часы в саду>: Пять часов. <Андреа и маленький монах зажимают уши. Но звона колокола не слышно. После короткой паузы, заполненной бормотанием Вирджинии, Федерцони отрицательно качает головой. Андреа и маленький монах опускают руки> ФЕДЕРЦОНИ <хрипло>: Он устоял! АНДРЕА: Он устоял! МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Он не отрёкся. АНДРЕА: Он не отрёкся. <Они обнимаются. Они безмерно счастливы> МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Я не говорил этого. Но я так боялся. О, я маловер! <Становится на колени и плачет> Господи, благодарю тебя! Благодарю тебя, господи! Благодарю тебя, господи! АНДРЕА: Какая победа достигнута тем, что один человек сказал - нет! МАЛЕНЬКИЙ МОНАХ: Благодарю тебя, господи! <В это мгновение раздаётся звон большого колокола собора Святого Марка. Все стоят оцепенев> ВИРДЖИНИЯ <подымается>: Колокол Святого Марка! Он спасён! Господи, благодарю тебя! <С улицы доносится голос герольда, читающего отречение Галилея> ГОЛОС ГЕРОЛЬДА: "Я, Галилео Галилей, учитель математики и физики во Флоренции, отрекаюсь от того, что я утверждал: что Солнце является центром вселенной и неподвижно на своём месте и что Земля не является центром и не является неподвижной. Я отрекаюсь от этого, отвергаю и проклинаю с чистым сердцем и нелицемерной верою все эти заблуждения и ереси, равно как и все заблуждения и любое иное мнение, которое противоречит святой церкви". <Наступает тьма. Когда снова становится светло, всё ещё слышен звон колокола, затем он прекращается. Вирджиния вышла. Ученики Галилея остались> ФЕДЕРЦОНИ: Жжёт. <Обращаясь к Андреа>: Что же ты? Скажи, скажи ему. Он же никогда не платил тебе за работу, как следует. Ты ж не мог купить себе штанов, не мог сам печататься. Ты всё терпел, потому что ведь это была "работа для науки". Ну, скажи, скажи ему. <Входит Галилей. Он почти до неузнаваемости изменился за время процесса. Он слышал слова Андреа. Несколько мгновений, стоя в дверях, он ждёт, что с ним поздороваются. Но ученики отступают от него, и он идёт медленно, неуверенными шагами, так как плохо видит; подходит к стулу и садится> АНДРЕА: Я не могу на него смотреть. Пусть он уйдёт. ФЕДЕРЦОНИ: Успокойся. АНДРЕА <кричит Галилею>: Винный бурдюк! Обжора! Трус! Спас свою жирную шкуру? Трус! Трус! Трус! ГАЛИЛЕЙ <спокойно>: Дайте ему воды. <Маленький монах приносит Андреа стакан воды. Никто не обращает внимания на Галилея, который, молча прислушиваясь, сидит на стуле. Издалека слышен опять голос герольда> АНДРЕА: Несчастна та страна, у которой нет героев! <Они ведут его к двери. Голос Галилея останавливает их> ГАЛИЛЕЙ: Нет! Несчастна та страна, которая нуждается в героях. Перед опущенным занавесом читают: "Разве не ясно, что лошадь, упав с высоты в три или четыре локтя, может сломать себе ноги, тогда как для собаки это совершенно безвредно, а кошка безо всякого ущерба падает с высоты в восемь или десять локтей, стрекоза - с верхушки башни, а муравей мог бы даже с Луны. И так же как маленькие животные сравнительно сильнее и крепче, чем крупные, так же и маленькие растения более живучи. Общепринятое мнение, что большие и малые машины одинаково прочны, очевидно, тоже является заблуждением". Галилео Галилей. «Беседы». ДЕТСКИЕ ГОЛОСА: Он собирался многое свершить Когда б не знал про мелочное время. А жизнь ушла, На то, чтоб жизнь прожить. Он не учёл, цените, люди, время. Ты рвёшься к цели, ползаешь в пыли. Но пусть всегда везде горит над всеми, Вы - временные жители Земли. И потому - цените, люди, время. <1633-1642. Галилео Галилей живёт в загородном доме вблизи Флоренции, вплоть до своей смерти оставаясь пленником инквизиции. "Discorsi"> <С тысяча шестьсот тридцать третьего до тысяча шестьсот сорок второго года Галилео Галилей был пленником церкви до дня смерти своей> ГАЛИЛЕЙ: Вон камень у меня упал. Давай камень сюда. Стоит? Э... Спасибо. О, опять он... Во-о-он оно к двери покатился. Давай сюда камень. Вон он... А у меня ещё два. <Большая комната, в ней стол, кожаное кресло, глобус. Галилей, одряхлевший и полуслепой, очень тщательно производит опыт с деревянным шариком на изогнутом деревянном желобе. В передней сидит на страже монах. Стук в ворота. Монах отворяет, входит крестьянин, несущий двух ощипанных гусей. Из кухни выходит Вирджиния. Ей теперь примерно сорок лет> ВИРДЖИНИЯ: Не знаю, не знаю, я не заказывала гусей. <Вирджиния изумлённо смотрит на гусей. Монах берёт их, недоверчиво осматривает и ощупывает. Потом, успокоенный, возвращает. Вирджиния идёт к Галилею, неся гусей за шеи> ВИРДЖИНИЯ: Какой-то проезжий прислал тебе подарок. ГАЛИЛЕЙ: Что именно? ВИРДЖИНИЯ: Разве ты не видишь? ГАЛИЛЕЙ: Нет. <Берёт одного гуся в руки> Тяжёлый. Эх-эх... Марш на кухню. Я бы съел ещё кусочек гуся. ВИРДЖИНИЯ: Ты не мог проголодаться. Ты только поужинал. Что опять с твоими глазами? Ты даже на таком расстоянии не видишь? ГАЛИЛЕЙ: Ты стоишь в тени. ВИРДЖИНИЯ: Я вовсе не стою в тени. <Уходит в переднюю, унося гусей> ГАЛИЛЕЙ: Стоишь в тени, стоишь в тени, ты стоишь в тени. ВИРДЖИНИЯ <монаху>: Необходимо послать за глазным врачом. Отец, вот на таком расстоянии, не смог увидеть гусей. МОНАХ: Вовсе нет. Сначала монсиньор Карпула даст на это разрешение. Он же опять сам писал. ВИРДЖИНИЯ: Он диктовал мне свою книгу. Вы ж получили тридцать первую, тридцать вторую страницы. Это были последние. МОНАХ: Он старая лиса. ВИРДЖИНИЯ: Он ничего не делает, что противоречило бы предписаниям. Он раскаялся совершенно искренне. Я слежу за ним. <Отдаёт ему гусей> ГАЛИЛЕЙ: Не забудь к нему тмину и яблок, Вирджиния. ВИРДЖИНИЯ: Эй, скажите там, на кухне, чтоб печёнки поджарили, добавив одно яблоко, одну луковицу. <Проходит в большую комнату> А теперь мы подумаем о наших глазах, быстренько перестанем возиться с этим шариком... ГАЛИЛЕЙ: <Несвязно кричит> ВИРДЖИНИЯ: ...и напишем ещё кусочек нашего еженедельного письма архиепископу. ГАЛИЛЕЙ: Я не очень хорошо себя чувствую, Вирджиния. МОНАХ: Заболел? ГАЛИЛЕЙ: Заболел. МОНАХ: Симулянт. ГАЛИЛЕЙ: Почитай мне что-нибудь из Горация. ВИРДЖИНИЯ: Монсиньор Карпула, которому мы столь многим обязаны, - на днях он опять прислал овощи, и говорил мне, что архиепископ каждый раз спрашивает, как нравятся тебе вопросы и цитаты, которые он посылает. <Села, приготовилась писать под диктовку> ГАЛИЛЕЙ: На чём я остановился? ВИРДЖИНИЯ: Раздел чётвертый: отношения святой церкви к мятежным канатчикам. ГАЛИЛЕЙ <диктует>: Согласен с мнением кардинала Сполетти относительно мятежных канатчиков, а именно, что куда лучше давать им похлёбку во имя христианской любви к ближнему, чем платить им больше денег за канаты. ВИРДЖИНИЯ: Это чудесно, отец. ГАЛИЛЕЙ: А ты не думаешь, Вирджиния, что в этом можно усмотреть иронию? ВИРДЖИНИЯ: Нет, архиепископ будет очень рад. Он такой практичный. ГАЛИЛЕЙ: Ну, я полагаюсь на тебя, Вирджиния. ВИРДЖИНИЯ: Прекрасное изречение: "Когда я слаб - тогда я силён". ГАЛИЛЕЙ: Толкования не будет. ВИРДЖИНИЯ: Почему же? ГАЛИЛЕЙ: Не хочу толковать. Глупость какая-то. <В ворота стучат. Вирджиния выходит в переднюю. Монах открывает. Входит Андреа Сарти. Теперь он уже мужчина средних лет> АНДРЕА: Добрый вечер. Я уезжаю из Италии, чтобы вести научную работу в Голландии; меня просили посетить его, чтобы я мог сообщить о нём. ВИРДЖИНИЯ: Не знаю, захочет ли он тебя видеть. Ты ведь никогда не приходил. АНДРЕА: Спроси его. <Галилей узнал голос Андреа. Сидит неподвижно. Вирджиния входит к нему> ГАЛИЛЕЙ: Это А... Андреа? ВИРДЖИНИЯ: Да. Сказать, чтоб уходил? ГАЛИЛЕЙ <после паузы>: Нет, почему? Пусть войдёт. <Вирджиния вводит Андреа> ГАЛИЛЕЙ: <Несвязно кричит> ВИРДЖИНИЯ: Проходи. <Монаху> Он не опасен. Раньше он был его ученик. Теперь он его враг. ГАЛИЛЕЙ: Оставь нас одних, Вирджиния. ВИРДЖИНИЯ: Нет. Я хочу тоже послушать, что он расскажет. <Садится> АНДРЕА <холодно>: Как вы поживаете? ГАЛИЛЕЙ: Подойди ближе, Андреа. Чем ты теперь занимаешься? Расскажи о своей работе. Я слышал, ты занимаешься гидравликой. АНДРЕА: Фабрициус из Амстердама поручил мне узнать, как вы себя чувствуете. ГАЛИЛЕЙ: Я чувствую себя прекрасно. Мне уделяют много внимания. АНДРЕА: Меня радует, что я смогу сообщить о том, что вы чувствуете себя хорошо. ГАЛИЛЕЙ: Да, Фабрициус будет рад услышать это. Можешь передать ему, что я живу в довольствии. Глубиной моего раскаяния я заслужил благорасположение моих покровителей настолько, что мне разрешено даже до некоторой степени вести научные работы под духовным надзором. АНДРЕА: Да, мы тут слышали, что церковь довольна вами. Говорят, что церковные власти с удовлетворением отметили, что, с тех пор как вы покорились, в Италии не было опубликовано ни одной новой работы с новыми утверждениями. ГАЛИЛЕЙ <прислушиваясь>: Вот. Но, к сожалению, имеются страны, которые уклоняются от покровительства церкви. Я опасаюсь, что эти запрещённые учения продолжают развиваться там. АНДРЕА: И там ваше отречение вызвало такие последствия, которые весьма радуют церковь. ГАЛИЛЕЙ: Что ничего нового у Декарта в Париже? АНДРЕА: Есть новое. Узнав о вашем отречении, Декарт спрятал в ящик стола свой трактат о природе света. ГАЛИЛЕЙ: Ха-ха-ха. И правильно сделал. А я также опасаюсь за тех моих учёных дра... друзей, которых некогда увлёк на неверный путь. Я надеюсь, моё отречение вразумило их? АНДРЕА: О, да, конечно. Чтобы иметь возможность вести научную работу, я намерен уехать в Голландию. То, чего себе не позволяет Юпитер, того, уж наверно, нельзя позволить быку. ГАЛИЛЕЙ: Ха-ха-ха. Понимаю. АНДРЕА: Федерцони опять шлифует линзы в какой-то миланской лавке. ГАЛИЛЕЙ: <Смеётся> Он не знает латыни. АНДРЕА: Фульганцио, наш маленький монах, отказался от науки и вернулся в лоно церкви. ГАЛИЛЕЙ: А мо... А мои руководители предвидят, что у меня скоро наступит полное душевное оздоровление. Я-я-я... Ну, говори, ну... говори, ну... Я делаю более больше успехи, чем предполагалось. ВИРДЖИНИЯ: Слава и благодарение господу богу! ГАЛИЛЕЙ <грубо>: А ты посмотри, как там гуси, Вирджиния. МОНАХ: Не кричи на неё. Иди, посмотри, как там гуси. ГАЛИЛЕЙ: Посмотри, как гуси там. <Вирджиния, рассерженная, выходит. Монах заговаривает с ней, когда она проходит мимо него> ВИРДЖИНИЯ: Мы получили свежий козий сыр. <Уходит, монах идёт вслед за ней> ГАЛИЛЕЙ: <Несвязно кричит> АНДРЕА: Мне предстоит ехать всю ночь, чтобы завтра на рассвете пересечь границу. Могу я уйти? ГАЛИЛЕЙ: А я не знаю, зачем ты пришёл, Сарти. Чтобы растревожить меня? Нет, я живу осторожно и думаю осторожно с тех пор, как очутился здесь. АНДРЕА: Я не хотел бы вас волновать, господин Галилей. ГАЛИЛЕЙ: Мне дают бумагу и перья. Мои руководители не глупцы. Они понимают, что укоренившиеся пороки нельзя искоренить за одну ночь. Они оберегают меня от вредных последствий тем, что забирают и прячут каждую новую страницу. АНДРЕА: О, господи! ГАЛИЛЕЙ: Что ты сказал? АНДРЕА: Значит, вам позволяют пахать воду! Вам предоставляют бумагу и перья, чтоб вы были спокойны! Как же вы можете писать, зная, куда это идёт? ГАЛИЛЕЙ: О, я ведь раб моих привычек. Вот, мне даже кажется, я слышу, как там скулит Фабрициус, требуя своей доли; сам-то он в Амстердаме в безопасности. "Если твоё око соблазняет тебя, вырви его". Кто бы это ни писал, он понимал жизнь лучше, чем я. Я отдал свои знания власть имущим, чтобы те их употребили, или не употребили, или злоупотребили ими - как им заблагорассудится - в своих собственных интересах. Иди, иди, Андреа. Я хочу есть. Иди. Хе-хе-хе. ДЕТСКИЕ ГОЛОСА <поют>: Галилей, неужели таков твой конец? Где де истина, вера, любовь и прозрение? МУЖСКИЕ ГОЛОСА: Галилей ты мудрец, Галилей ты мудрец! Ибо мудрость в смирении, Мудрость в смирении. ГАЛИЛЕЙ: Я не знаю, зачем ты пришёл, Сарти. Чтобы растревожить меня? Нет, я живу осторожно и думаю осторожно с тех пор, как очутился здесь. Бывает, что время от времени вдруг примусь за старое. АНДРЕА: Я не хотел бы вас волновать, господин Галилей. ГАЛИЛЕЙ: Я опять писал. АНДРЕА: Да? ГАЛИЛЕЙ: Я закончил книгу "Беседы". АНДРЕА: Ту самую? "Беседы о двух новых отраслях науки: механика и падение тел"? Здесь? ГАЛИЛЕЙ: Мне дают бумагу и перья. Мои руководители не глупцы. Они понимают, что укоренившиеся пороки нельзя искоренить за одну ночь. Они оберегают меня от вредных последствий тем, что забирают и прячут каждую новую страницу. АНДРЕА: О, господи! ГАЛИЛЕЙ: Что ты сказал? АНДРЕА: Значит, вам позволяют пахать воду! Вам предоставляют бумагу и перья, чтоб вы были спокойны! И как же вы только можете писать, зная, куда это идёт? ГАЛИЛЕЙ: О, я ведь раб моих привычек. АНДРЕА: "Беседы" в руках монахов! А в Амстердаме, в Лондоне, в Праге - так жаждут их иметь! ГАЛИЛЕЙ: Да, мне даже кажется, я слышу, как там скулит Фабрициус, требуя своей доли; сам-то он в Амстердаме в безопасности. АНДРЕА: Две новые отрасли науки всё равно, что утрачены! ГАЛИЛЕЙ: Однако Фабрициуса и других, несомненно, ободрит, если они узнают, что я рискнул последними остатками моих удобств и снял копию, так сказать, тайком от самого себя, используя малые толики света, в лунные ночи последних шести месяцев. АНДРЕА: У вас есть копия? ГАЛИЛЕЙ: "Если твоё око соблазняет тебя, вырви его". Кто бы это ни писал, он понимал жизнь лучше, чем я. Было бы верхом глупости отдать вам эту копию. Но раз я уж так и не смог удержаться от научной работы, вы могли бы её получить. АНДРЕА: Где она? ГАЛИЛЕЙ: Рукопись находится в глобусе. Я спрятал истину. Если ты решишься увезти её в Голландию, ты, разумеется, примешь всё на себя. В крайнем случае, ты скажешь, что купил её у кого-то, кто имел доступ к оригиналу, хранящемуся в святой коллегии. АНДРЕА <подошёл к глобусу. Достаёт рукопись>: "Беседы"! ГАЛИЛЕЙ: Спрячь за пазуху. АНДРЕА: А мы думали, что вы переметнулись. И я... я громче всех обвинял вас! ГАЛИЛЕЙ: Так и следовало, Андреа. Я учил тебя науке, и я же отверг истину. АНДРЕА: Но это же меняет всё. Всё. ГАЛИЛЕЙ: Да. АНДРЕА: Вы спрятали истину. Спрятали от врага. Господи! Да, и в нравственности вы на столетия опередили нас. ГАЛИЛЕЙ: Объясни это, Андреа. АНДРЕА: Мы рассуждали так, как люди толпы: "Он умрёт, но не отречётся". А вместо этого вы вышли из тюрьмы: "Я отрёкся, но буду жить". Мы сказали: "Ваши руки замараны". Вы ответили: "Лучше замараны, чем пусты". ГАЛИЛЕЙ: Ха-ха... "Лучше замараны, чем пусты?" Звучит реалистически. Звучит по моему. Новой науке - новая нравственность. АНДРЕА: И я... я первым должен был бы понять это! Ведь мне же было одиннадцать лет, когда вы продали венецианскому сенату трубу, изобретённую другим. И я же видел, как вы нашли для этого прибора бессмертное применение. Ваши друзья качали головой, когда вы склонились перед мальчишкой во Флоренции, а наука приобрела аудиторию. Ведь вы всегда смеялись над героями. Вы говорили: "Страдальцы нагоняют на меня скуку". Вы говорили: "Несчастье проистекает из неправильных расчётов" и "Когда имеешь дело с препятствиями, то кратчайшим расстоянием между двумя точками может оказаться кривая". ГАЛИЛЕЙ: Припоминаю. АНДРЕА: Вы обрели время, чтобы создать научный труд, который могли создать только вы. Если б вы погибли в огненной славе костра, то победителями были бы они. ГАЛИЛЕЙ: Они и есть победители, Андреа. И нет таких научных трудов, которые мог бы создать только один человек. АНДРЕА: Ну, почему же вы тогда отреклись? ГАЛИЛЕЙ: Потому, что я испугался пыток. АНДРЕА: Не может быть. ГАЛИЛЕЙ: Они показали мне орудия. АНДРЕА: Значит, не было обдуманного расчёта? Галилей. Значит, не было. <Пауза> АНДРЕА <громко>: Наука знает только одно мерило - вклад в науку. ГАЛИЛЕЙ: И я внёс этот вклад. Добро пожаловать ко мне в сточную канаву, мой брат по науке и кум по измене! АНДРЕА: Страх смерти свойственен человеку! Человеческие слабости не имеют отношения к науке. ГАЛИЛЕЙ: Нет, дорогой мой Сарти. Даже, не смотря на моё нынешнем положение, я всё-таки чувствую себя способным дать вам несколько указаний о том, что имеет отношение к науке, которой вы себя посвятили. <Короткая пауза> ГАЛИЛЕЙ <Сложив руки на животе, говорит поучающим академическим тоном>: В свободные часы - а у меня теперь их много - я размышлял над тем, что со мной произошло, и думал о том, как должен будет расценить это мир науки, к которому я себя уже не причисляю. Даже торговец шерстью должен думать не только о том, чтобы самому подешевле купить или подороже продать, но ещё и о том, чтобы вообще беспрепятственно могла вестись торговля шерстью. Поэтому научная деятельность, как мне представляется, требует особого мужества. Наука распространяет знания, добытые с помощью сомнений. Добывая знания обо всём и для всех, она стремится всех сделать... сомневающимися. Но правители погружают большинство населения в искрящийся туман суеверий и старых слов, - туман, который скрывает тёмные делишки власть имущих. Наше новое искусство сомнения восхитило тысячи людей. Они вырвали из наших рук телескоп и направили его на своих угнетателей. И эти корыстные насильники, жадно присваивавшие плоды научных трудов, внезапно ощутили на себе холодный, испытующий взгляд науки. Они осыпали нас угрозами и взятками, перед которыми не могут устоять слабые души. Но можем ли мы отречься от большинства и всё же оставаться учёными? Непостижимы движения тех, кто властвует над людьми. Благодаря сомнению выиграна борьба за право измерять небо. Но благодаря слепой вере римская хозяйка всё ещё проигрывает борьбу за молоко. Придёт время, и вы откроете всё, что может быть открыто, но ваше продвижение в науке будет лишь удалением от человечества. И постепенно пропасть между вами и человечеством станет настолько огромной, что в один прекрасный день ваш торжествующий клич о новом открытии будет встречен всеобщим воплем ужаса. Я был учёным, который имел неповторимые возможности. Если бы я устоял, то учёные-естествоиспытатели могли бы придумать нечто вроде Гиппократовой присяги врачей - торжественные клятвы употреблять свои знания только на пользу людям! А теперь, можно рассчитывать - в крайнем случае - только на породу изобретательных карликов, которых будут нанимать, чтобы они служили любым целям. И самое страшное, Сарти, я понял, что мне никогда не грозила настоящая опасность. Одно время я был так же силён, как власть. Но я отдал свои знания власть имущим, чтобы те их употребили, или не употребили, или злоупотребили ими - как им заблагорассудится - в своих собственных интересах. Я предал своё призвание. И человека, который совершил то, что совершил я, нельзя терпеть в рядах людей науки. ГОЛОС: О, если ты спокоен, не растерян, Когда теряет головы вокруг, О, если ты себе остался верен, Когда в тебя не верит лучший друг, О, если ждать умеешь без волненья, Не станешь ложью отвечать на ложь, Не будешь злобен, став для всех мишенью, Но и святым себя не назовёшь, - О, если ты своей владеешь страстью, А не тобою властвует она, И будешь твёрд в удаче и в несчастье, Которым в сущности цена одна, И если ты способен всё, что стало Тебе привычным, выложить на стол, Всё проиграть и вновь начать сначала, Не пожалев всего, что приобрёл, И если будешь мерить расстоянье Секундами, пускаясь в дальний бег, - Земля - твоё, мой мальчик, достоянье, И более того, ты - человек! Земля - твоё, мой мальчик, достоянье, И более того, ты - человек! <Аплодисменты>
real	mp3	txt	htm	4.	Часть 4


На первую страницу \| К оглавлению \| сайта

	Последнее обновление: 20 февраля 2025 г.	+
Владимир Высоцкий Vladimir Vysotsky Vissotski Vissotsky Visocki Visotski Visotsky Visotskiy VVysоckij Wladimir Wysotsky Vysockij Vysockiy Vysotski Vysotskij Vysotsky Wisocki VVysockij WSVVb1SS0CKiY