ДЕСЯТЬ ДНЕЙ, КОТОРЫЕ ПОТРЯСЛИ МИР
Народное представление в 2 частях с пантомимой, цирком, буффонадой и стрельбой Ю.ЛЮБИМОВА, О.КАШТЕЛЯНА, И.ДОБРОВОЛЬСКОГО, Ю.ДОБРОНРАВОВА по мотивам одноимённой книги ДЖОНА РИДА.
Тексты песен: Б.БРЕХТА, А. БЛОКА, Ф.ТЮТЧЕВА, Д.САМОЙЛОВА, Н.МАЛЬЦЕВОЙ, В.ВЫСОЦКОГО.
                     ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
РЕВОЛЮЦИОННЫЙ НАРОД: РАБОЧИЕ, КРЕСТЬЯНЕ, СОЛДАТЫ, МАТРОСЫ, КРАСНОГВАРДЕЙЦЫ, СТУДЕНТЫ, ДРУЗЬЯ, СОЧУВСТВУЮЩИЕ, ПОПУТЧИКИ... ВРАГИ, ПРЕДАТЕЛИ, ПРОВОКАТОРЫ... НАДЕЮЩИЕСЯ, СОМНЕВАЮЩИЕСЯ, ПЕРЕПУГАННЫЕ... ...И МНОГИЕ, МНОГИЕ ДРУГИЕ...
                       Гавана, Куба, ноябрь 1977 г.
 Гаснет свет в зрительном зале, поднимается световой занавес, и за ним возникает:
                               ЗОНГ О ПРАВДЕ
                   Зала жизни уже переполнена.
                   Тело сдавлено, как в тисках,
                   Правда тощая, злая, голая
                   Вылезает на свой верстак.
         
                   И снимает нам душу стружками,
                   Рубит нас сплеча - топором.
                   Все в руках у неё - игрушки мы.
                   Все в ногах у неё - на слом.
         
                  Мы её обряжаем в выдумки,
                  Мы вертим её так и сяк,
                  А она вылезает - дырами
                  И садится на свой верстак.
         
                  И вгрызается - сенокосами,
                  Хлебом, пеплом, волос седин.
                  И выстругивает нас дочиста          
                  И выглаживает - до морщин.
         
                  И выстругивает нас дочиста          
                  И выглаживает - до морщин.
                         ПАНТОМИМА "ВЕЧНЫЙ ОГОНЬ"
Где-то в глубине сцены расположились три фигуры. КРАСНАЯ - языками пламени рвущаяся вверх, ввысь к простору; то угасающая, то ярко вспыхивающая, бунтующая, гневная. В резких, мятущихся движениях угадываются человеческие руки, глаза, лицо. Скорбь, горячий протест, вековечную мечту о счастье, пламенные призывы к борьбе олицетворяют эти руки, эти глаза. Это - вечный огонь революции, вечный огонь свободы, которого так боится отживающий мир зла, символически отображаемый ЧЁРНЫМИ мрачными фигурами, застывшими поначалу в позах безмолвных, бездушных изваяний, а затем в исступленных, безуспешных попытках пытающихся затопить, растерзать, уничтожить, распять, задержать, задушить, забить, задавить, загнать за решётку рвущееся к свободе мятежное пламя. Едва чёрным силам удаётся пригасить огонь в одном месте, как через секунду он вспыхивает в другом, в разных местах сцены, неумолимо и неизбежно пробивая себе дорогу, путь к свету.
                 ПЕРЕХОД НА КАРТИНУ "СЕНАТ"
Слышатся редкие чередующиеся удары, похожие на звон разбивающихся в падении крупных капель: "Раз... Два... Три... Четыре..." А вот источник этих звуков: большое плакатное изображение общеизвестной американской статуи Свободы, по омраченному лицу которой катятся слёзы. Плачет Свобода, скованная цепями, тюрьмами, допросами. С появлением сенаторов звучит ироническая песенка "Хрю-хрю".
           ЗАСЕДАНИЕ СЕНАТСКОЙ КОМИССИИ США
Три сенатора... Полосато-звёздный американский флаг... Выкрашенный в розовые тона портрет Вудро Вильсона - улыбающееся лицо довольного собой мужчины в пенсне, поднятая в приветствии рука. Впереди три сенатора в мантиях. В стороне, в скромной позе, зажав в руках шляпу, стоит ДЖОН РИД.
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Джон Сайлас Рид! Повернитесь к распятию, поднимите правую руку.
   ДЖОН РИД: Я могу ограничиться обещанием говорить правду?
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Вы не верите в Бога?
   ДЖОН РИД: Вера в мои идеалы заставляет меня уважать веру других.
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Не увиливайте. Я вас спрашиваю: верите ли вы в бога?
   ДЖОН РИД: К сожалению, не располагал возможностью взять у него интервью.
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Продолжайте веселиться, Джон Рид, продолжайте. Но имейте в виду, комиссия тщательно подготовилась к разбору вашего дела, мы вас видим насквозь.
   ДЖОН РИД: Доктор Рентген, подаривший миру аппарат просвечивания, мог бы просто позавидовать вам.
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Много шутите, Джон Рид. Для стен правительственного учреждения слишком много шутите.
   ДЖОН РИД: А разве юмор в правительственных учреждениях рассматривается как угроза национальной безопасности?
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Зачем вы ездили в Россию?
   ДЖОН РИД: Чтобы написать о ней. Это тоже угрожает?
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Но ваша книга - проповедь анархии и беспорядков, это чистейшая пропаганда.
   ДЖОН РИД: Согласен. Это пропаганда чистейшей правды.
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Что было в Америке?
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Тихо.
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Что сделал он?
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Написал книгу.
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Что образовалось?
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Флюсик.
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Вам остаётся себя признать поклонником революции.
   ДЖОН РИД: Я всегда выступал за революцию...
   СЕНАТОРЫ <хором>: За революцию в США?
<Шум>
   ДЖОН РИД: Я понимаю глубокое...
   СЕНАТОРЫ <повторяют>: За революцию в США.
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР <полицейскому>: Я попрошу немедленно изъять все экземпляры его книги, все статьи, речи, вещи...
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: И арестовать их!
   ПОЛИЦЕЙСКИЙ: <Неразборчиво>
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Выступавшая здесь свидетельницей патриотка, заслужившая у русских социалистов почётное звание - "бабушки русской революции" - ваша бабушка, мадам Брешко-Брешковская отвергает всё происходящее в России. Что вы на это скажете, Джон Рид?
   ДЖОН РИД: Я спрашивал у Ленина: "Какую он занимает позицию по отношению к мадам Брешковской?"
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Брешко-Брешковской!
   ДЖОН РИД: Брешко-Брешковской. "А никакую, - ответил Ленин - она годится только для картинной галереи".
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: А что ещё говорил вам господин Ленин?
   ДЖОН РИД: Он говорил: "Мы решительно за экономическую договоренность с Америкой, со всеми странами, но особенно с Америкой".
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Господин патриот, вы учились в лучшем американском колледже, вы сделали блестящую карьеру в Америке, вам платят максимальные гонорары. Но вас, господин патриот...
   ДЖОН РИД: Так...
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: ...тянет писать о трущобах, в то время когда вся Америка гордится лучшими в мире небоскрёбами. Господин патриот не пишет почему-то о таком чуде, как Бруклинский мост, нет, его волнует, видите ли, как под этим мостом живётся бродягам и проституткам!
   ДЖОН РИД: Я считаю патриотичным бороться за то, чтобы в моей стране не было трущоб, бродяг и проституток. Но я всё больше убеждаюсь, что без трущоб у нас не было б небоскрёбов.
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Это так вы ответили господину Ленину?
   ДЖОН РИД: Я отвечал ему вот что: "Основное наше правило в отношениях с другими государствами заключается в том, чтоб развивать с ними торговые отношения..."
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Я запрещаю вам говорить эти глупости!
   ДЖОН РИД: Вы не мне запрещаете, господин сенатор.
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Не понимаю, кому же?
   ДЖОН РИД: Первому президенту Соединённых Штатов - Джорджу Вашингтону! Это его слова.
<Совершенно неожиданно портрет Вудро Вильсона, казавшийся нарисованным, вдруг оживает и с явной гримасой упрёка поворачивается в сторону Сенатора. ДЖОН РИД замечает это и лукаво улыбается. СЕНАТОРЫ оглядываются на портрет, но уже поздно: у Вильсона вновь маска розового благодушия и беспристрастия. В дальнейшем по ходу продолжающегося допроса президент ещё несколько раз проявляет своё соответствующее отношение к отдельным репликам>
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Освободите...
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Освободите зал от публики...
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: ...ей незачем это слушать.
   ПОЛИЦЕЙСКИЙ: Не уходят.
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Сядьте ближе.
<Шум>
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Ладно, чёрт с ними! Зачем вы написали эту книгу?
   ДЖОН РИД: Чтоб её читали...
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Зачем вы опять так апеллируете к публике? Вас допрашивают представители американского народа.
   ДЖОН РИД: А публика - это не народ?
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Нет, народ - это нечто большее, нежели субъективные оценки отдельных граждан.
   ДЖОН РИД: Теперь я понял. Те, кто поддерживает вас, это народ, а те, кто согласен со мной, - это публика.
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Освобождайте,  освобождайте зал от публики.
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Освобождайте, ей незачем это слушать!
<ПОЛИЦЕЙСКИЙ распахивает дверь и жестом прогоняет публику>
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Поймите, революция - это болезнь, и рано или поздно нам придётся вмешаться.
   ДЖОН РИД: Нет. Вам не удастся заставить онеметь Россию. Она и так слишком устала от бюрократической системы и мятежных страстей.
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Джон Рид, а почему вы изменили своему классу?
   ДЖОН РИД: Мы с вами оба изменили. Вы, кажется, когда-то были рабочим, сенатор?
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Наши рабочие, Джон Рид, о которых вы так печётесь, с восторгом выражают свою любовь к президенту, они называют его "Наш Тэдди", "Отец", "Друг" и "Учитель", а русские рабочие вас, кажется, хотели поставить к стенке?
   ДЖОН РИД: Это было вначале. Они приняли меня за вас.
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Вы ловец сенсаций! Наиболее оптимистический взгляд на действительность - вот что характерно для нашего народа.
   ДЖОН РИД: Ваш нежно-розовый оптимизм вызывает умиление.
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Джон Рид, вы нас вывели из себя.
<Сенаторы выходят из мантий и сразу, теряя напыщенный вид, становятся мелкими, жалкими и смешными>
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Что было в Америке?
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Тихо.
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Что он сделал?
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Написал книгу.
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Что образовалось?
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Флюсик.
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Что нужно сделать?
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Ликвидировать флюсик.
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Одумайтесь, Джон Рид. Вас перестанут печатать. Перед Вами закроются все двери. Вы лишитесь работы. У нас достаточно силы и власти... Вы свободны.
   ДЖОН РИД: Благодарю вас. Я свободен без свободы!
   СЕНАТОРЫ: Что?!
   ДЖОН РИД: Надеюсь, что придёт время, когда вашу комиссию ликвидируют, и нас будут судить не за наши победы или поражения на поле битвы или в политике, а за то, что мы сделали для духовного развития человека. <Уходит>
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР <хлопая подтяжками>: Войдём в себя.
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Войдём.
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Да.
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Я, господа, предлагаю этого Джона Рида выслать за пределы Штатов, другого выхода нет!
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Дело распухает, господа. Я уже не в состоянии читать все эти отчёты...
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Ну, помогите <неразборчиво>.
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Не, господа, как хотите, мы не должны признать всё это за факты!
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Господа, будем считать, что советская революция недействительна.
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Она абсолютно недействительна.
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Не было революции.
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Не было никакой революции.
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Ничего не было.
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: И всё тихо.
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Тихо всё.
   ТРЕТИЙ СЕНАТОР: Главное - чтоб было...
   ПЕРВЫЙ СЕНАТОР: Главное - чтоб было тихо. И вообще, на что мы тратим столько времени, когда у нас избирательная кампания впереди!
   ВТОРОЙ СЕНАТОР: Введите агитаторш!
   ПОЛИЦЕЙСКИЙ: Я сам.
   ШАНСОНЕТКИ: Я детка,
                                     Раздетка,
                                     Кокетка.
                                     Мужчина для меня —
                                     Сигаретка:
                                     Немножко дыму,
                                     Немного жару.
                                     Ах, дайте мне
                                     Гаванскую сигару!
   СЕНАТОРЫ: Вот что нужно нашему народу!
                                     Налейте
                                     Бокалы!
                                    Налейте!
                                     Сыграйте на мне,
                                    Как на флейте
                                    Я вам танцую.
                                    Не задаром.
                                    Та-ра-рам, та-ра-рам,
                                    Та-ра-ра-ра-рам!
   ПЕСЕНКА ВУДРО ВИЛЬСОНА:
                            Политика - есть дело грязное.
                            Ей надо людей практических.
                            Не брезгующих кровью,
                            Торговлей трупами, скупкой нечистот!
                            Но избиратели доселе верят
                            В возможность из трёх сотен негодяев
                            Построить честное правительство в стране!
                       ПАНТОМИМА "ГОРЬКАЯ ДОЛЯ
"Слышится песня, заунывная, протяжная, исконно-русская, полная горя и безысходной тоски: "Эх ты, Ванька-а-а... За-абубённа-ая головушка твоя..." Сменяя одна другую, перед глазами зрителей проходят пантомимические картины, символически рассказывающие об изнурительной, непосильной работе российских тружеников - сеятелей и землепашцев. Тяжёлый, непосильный труд не приносит им радости. Мирное семя даёт горькие всходы. Поля покрываются крестами, а бывшие земледельцы, надев солдатские шинели, превращаются в инвалидов: безногие, безрукие, сгорбленные, дёргающиеся.

                         Над кладбищем стелилась мгла,
                         Он спал в тиши ночей.
                         Но как-то раз к нему пришла
                         Комиссия врачей!
                         Комиссия врачей.

                         Комиссия труп осмотрела, как нужно,
                         И всё, что осталось от потрохов.
                         И записала: "Солдату - год военслужбы.
                         Подлец, скрывается от фронтов!"

                         Играла музыка - тари-ра-рам! -
                         Весёлый марша такт.
                         И стал солдат, как велит устав,
                         Держать гусиный шаг,
                         Опять печатать шаг!
                         Тари-та-ра-рам...Тари-та-ра-рам...
                         Тари-та-ра-рам...
                         Ра-рам...

   ПЕРЕХОД НА КАРТИНУ БЛАГОРОДНОГО СОБРАНИЯ.
Покорный и забитый народ тянет и тянет свою тяжёлую лямку. Движения людей символически напоминают изнурительный, тупой бурлацкий труд.
   Поют: Эй, ухнем, эй, ухнем...
                 Ещё разик, ещё раз...
В контраст этой сцене из затемнения возникает следующая картина.
                  БУФЕТ БЛАГОРОДНОГО СОБРАНИЯ.
Идёт общий застольный разговор. Аля-фуршет. Перед посетителями сёмга, икра, раки, ветчина.
   ФАБРИКАНТ <тянется рукой за сёмгой>
   ОФИЦИАНТ: Ручками, барин нельзя-с. Пожалуйте вилочкой...
<Все поражены неслыханной дерзостью. Официанта с негодованием прогоняют>
   ГОЛОС 1: Что?
   ГОЛОС 2: Свой...
   ДВОРЯНИН: Чёрт знает что, господа?! Распущенность, а? А ну-к пшёл вон отсюда.
<Крики>
   СВЯЩЕННИК: Интриги...
   БАНКИР: Вот и газеты пишут: мужички шевелятся. Третья деревня, господа, чуть ли не вся под судом.
   ФАБРИКАНТ: Боже...
   ДВОРЯНИН <разламывая рака>: Так, господа, хочется порядка, покоя...
   ФАБРИКАНТ <накалывая сёмгу>: Ужасно, ужасно много событий в нашей стране. Всё события, события, события... Студенческие бунты - террор, японская война - террор, восстание во флоте - опять террор. Де... Девятое января - террор. Государственная дума, господа, и всё-таки террор! Страшно, страшно выйти на улицу! Я совершенно теряюсь. Какие-то бомбы, какие-то покушения...
   СВЯЩЕННИК: Смерть... смерть избавит нас от всех...
   ДВОРЯНИН: Батюшка, вот о смерти, пожалуйста, не надо...
   БАНКИР: Многие видят в научном социализме учение об экономической эволюции, и ничем другим для них марксизм не пахнет. За ваше здоровье, господа!
   ФАБРИКАНТ: Марксята плодятся понемногу, всё больше насчёт теории рассуждают, к практике не очень прилежны. А вот эсеры - те стреляют. Я, господа, боюсь эсеров!
   ДВОРЯНИН: Да, люди соскучились по власти. Нужна сильная рука. Вот в Англии тред-юнионы, во Франции - синдикализм, в Германии социал-демократы... Нет, но уважают своё правительство. Понимаете? А у нас что: нет, я вас спрашиваю, а что у нас?
   БАНКИР <соседу>: Ой! Вы знаете, приходите в воскресенье, познакомлю с интереснейшей женщиной.
   ДВОРЯНИН <продолжая с кем-то спорить>: Я вас прошу вас не толкать меня туда, куда я сам идти не намерен.
   БАНКИР: Э-э-э... Хотите ёршика?
   ДВОРЯНИН: Нет, спасибо.
   ФАБРИКАНТ: Всё рушится, никто ни во что не верит.
   БАНКИР: Дарвин, господа, неопровержим.
   СВЯЩЕННИК: Дарвина я в семинарии опровергал. Была такая установка: опровергать Дарвина. И опровергали!
   ДВОРЯНИН: Вот люди любят, чтоб их любили, а я людей боюсь, господа, Я боюсь. Ведь скажут - руки по швам и заставят делать что-нибудь этакое, ответственное... так ведь делаешь! А у меня семья, детки...
   БАНКИР: Нет, господа, среди хаотических мыслей Льва Толстого...
   СВЯЩЕННИК <выражает недовольство>
   БАНКИР: Хотя я и не люблю этого босого старика, есть одна христиански правильная...
   СВЯЩЕННИК: Какая?
   БАНКИР: Отрекись от себя и от тёмных дел мира сего! Возьми в руки плуг и, не озираясь, иди работай на борозде, отведённой тебе судьбою.
   СВЯЩЕННИК: Как священно-церковный служитель, свидетельствую: сии слова - неотразимая истина.
   ДВОРЯНИН: У нас народ смирный, он сам бунтовать не станет. Это его разные смутьяны...
   ФАБРИКАНТ: Ведь, до-до чего дожили, господа: холуй, лакей учит, как есть рыбу - "Ручками видите ли, барин, нельзя"! Нет, я не отрицаю социализм там, где он исторически понятен. Но у нас, господа, в стране, где Разин, Пугачёв, аграрные погромы - безумие! Просто нечего будет рассказывать детям...
   СВЯЩЕННИК <выражает недовольство>
   ФАБРИКАНТ: ...Да, а они ведь спросят, господа! Дети-то ведь спросят...
   СВЯЩЕННИК: Господа! Говорить-то нужно не о революции...
   ДВОРЯНИН: О чём?
   СВЯЩЕННИК: ...а о реформации церкви.
   ДВОРЯНИН: Вы, батюшка, извините слово, всё провоняли своей церковностью, а церковность же есть - стеснение духа ради надуманного.
   СВЯЩЕННИК: А надо различать, милейший, где дух, а где - душа.
   ДВОРЯНИН: Где?
   СВЯЩЕННИК: Духом живёт интеллигенция...  
   ФАБРИКАНТ: Вы что делаете?
   СВЯЩЕННИК: ...потому она и числится непрактической.
   ДВОРЯНИН: Вы что, в своём уме так, батюшка, говорить-то, а? И как же вам, батюшка, не стыдно. Ведь интеллигенция - это же цвет нации. И так у нас её всюду обкладывают.
<Оживление в зале>
   ФАБРИКАНТ: Да.
   ДВОРЯНИН: Ведь нужна ж какая-нибудь интеллигенция. Ведь кругом же серость... Ну, серость же, господа.
   БАНКИР: Вот в Англии студенты живут без фантазии, не бредят, потому что у них есть спорт. Надо поощрять спорт, особенно бокс, народ любит подраться.
   ДВОРЯНИН: Да разве у нас это возможно! Ведь в драке тоже нужна дисциплина, законность. А у нас надают друг другу по морде и всё тут.
   СВЯЩЕННИК: Я вот вам скажу... Вот-вот... Папа...
   ДВОРЯНИН: Что Папа?
   СВЯЩЕННИК: ...Папа Лев Тринадцатый чем он крепок?..
   ДВОРЯНИН: Ну-ну...
   СВЯЩЕННИК: ...Зрелищами, театральностью. Для народа нужно чаще устраивать зрелища! Крестные ходы, понимаете? Хоралы... Вот...
   БАНКИР: Богу... Богу...  
   СВЯЩЕННИК: Что?
   БАНКИР: ...молятся уже тысячу девятьсот лет, но пользы в этом мало, только секты расплодились.
   ДВОРЯНИН: Нет, уж, пусть лучше оркестры, певческие общества, народные хоры, церели(?). Как это у них там: "Из-за острова...
   БАНКИР: ...на стрежень..."
   ФАБРИКАНТ: Скажите, а что, вот такие песни, как эта - "Маруся отравилась..." - проститутки сочиняют?
<Смех>
   ДВОРЯНИН: Не осведомлён.
   БАНКИР: Третьего дня в оперетке был. Оффенбах превратил Троянскую войну в комедию! А!!!
   ФАБРИКАНТ: Во как...
   БАНКИР: Да, господа. Ведь мы судим о истории подобострастно, как об уме его превосходительства. А он в комедии!
   СВЯЩЕННИК: Говорят люди слова знакомые, а смысл невнятен.
   ДВОРЯНИН: Людей не видно стало, всё только слова о людях. Всё слова, слова, слова...
   БАНКИР: В учебнике новейшей психиатрии описана болезнь: мудрствование. Это когда человека мучают вопросы: почему синее не красное, тяжёлое - не лёгкое. Странно, что тысячи грамотных людей в России заражены этой болезнью.
                              ЗОНГ О РОССИИ
                        Умом Россию не понять,
                        Аршином общим не измерить:
                        У ней особенная стать,
                        В Россию можно только верить.

                        Всю ночь кричали петухи
                        И шеями мотали.
                        Как будто белые стихи,
                        Закрыв глаза, читали...
   СВЯЩЕННИК: А вот. Возблагодарим Господа бога за то, что пока живы. Воспоём хвалу невидимому творцу всего видимого и наместнику его на земле - Николаю Алекса-а-а-а-а-а-андровичу...
   ФАБРИКАНТ: Аминь...
<Смех, аплодисменты>
<Разгорячённые выпитым вином ФАБРИКАНТ, БАНКИР, ДВОРЯНИН, СВЯЩЕННИК запевают нестройным хором: "Многая лета, многая лета, многая лета..!">
<Аплодисменты>

                                            ТЮРЬМЫ
До начала картины возникает пантомима: сплетённые руки образуют решётки застенка. В проёмах рук одна за другой следуют три сцены.
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Эй, жрать не будете?
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: Нет, брат, спасибо, кушай сам.
   НАДЗИРАТЕЛЬ: А чего?
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: Что?
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Я говорю, жрать не хотите?
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: А я говорю, не хочется.
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Ну, чего надо-то?
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: Бумаги принесёшь?
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Это зачем?
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: А я стихи напишу.
   НАДЗИРАТЕЛЬ: А завтра ж помирать.
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: Я потому и прошу сегодня, что завтра уж поздно будет.
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Ну, допустим. Во... А ежели увидит кто?
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: А ты спрячь. Я тебе за это вот... ботинки оставлю.
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Ты что ж, босой пойдёшь?
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: Так ведь повезут. А хоронить будут, всё равно сымут.
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Верно, сымут. Лучше уж мне.
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: Ну давай, неси.
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Щас. Слушай, чудной ты какой-то. Ну, её богу, первый раз такого вижу. Ну. неуж тебе казни-то и не боязно, а?
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: А чего ж? Чирик, и нету!
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Хе... Да ради ж этого "чирика" ты и живёшь. И всё ждёшь, когда этот "чирик" за тобой придёт.
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: Да ты не расстраивайся. Вон у тебя пузо-то какое!
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Э, не скажи, сердешный, не скажи, и с пузом и без пуза помирать-то всё одно боязно.
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: Боязно? Вот тебе раз! То меня утешал, а теперь вроде и самого утешать приходится.
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Да меня-то что? Я - человек служивый. Вот тебя жалко. Может попа позвать?
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: А зачем?
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Напутствовать.
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: А... с каких же пор, отец-батюшка благословляет убийство?
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Душу спасает. Страшно кому.
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: Страшно... Страшно как раз-то за остающихся в живых... А тут чё ж? Тут радоваться надо, что заключенный помирает честным человеком.
   НАДЗИРАТЕЛЬ: А-а-а... Так ты, значит, из этих?
   ЗАКЛЮЧЁННЫЙ: Каких это их этих? А ты откуда про них знаешь?
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Как же мне не знать про вас, за вами особый присмотр нужен. Погоди, погоди. Щас принесу.
                                      Камера вторая.
   МАТЬ: Господи, что же это они с тобой сделали, сыночек родной! Ну, здравствуй.
   СЫН: Не стоило вам, мамаша, сюда приходить. Только себя и меня измучите.
   МАТЬ: Ну, что ты, что ты? Зачем ты это? Зачем ты это сделал, дитё ты малое неразумное?
   СЫН: Господи! Я ведь знал, мама. Вы же ничего не понимаете. Ничего.
   МАТЬ: Неведомо. Тебе что холодно?
   СЫН: Да нет, шапку я ищу.
   МАТЬ: Может, простудился?
   СЫН: Да какая тут, мамаша, м-м... простуда, когда меня...
   МАТЬ: Не надо. А наш-то с понедельника велел блины ставить. Говорила я отцу, сходил бы, дал отпущение... Сын ведь всё-таки. Нет, упёрся, старый козёл.
   СЫН: Да, какой он мне отец, мама? Как был всю жизнь мерзавцем, так мерзавцем и остался. Жилы из людей тянул.
   МАТЬ: Это про отца-то?!
   СЫН: Да про отца.
   МАТЬ: Это ведь про родного отца?
   СЫН: Да про родного отца. Да поймите, мама, что меня завтра вешать будут! Не понимаете вы или нет? Вешать!
   МАТЬ: А ты бы не трогал людей, хотя бы...
   СЫН: Господи! Да что ж это такое? Ведь этого даже у зверей не бывает. Да сын я вам или нет?
   МАТЬ <плачет>: Сын, сын, сын! Вот ты упрекаешь: мать я тебе или нет? А я за эти дни совсем поседела, старухой стала. А ты говоришь, упрекаешь.
   СЫН: Извините, мама. Извини... Идти вам надо. Сестёр там поцелуйте.
   МАТЬ: Разве я не мать? Разве я не понимаю? 
   СЫН: Идите, мама.
   МАТЬ: Разве  я не мать?
   СЫН: Идите, мама.
   МАТЬ: Разве мне не жалко?
   СЫН: Идите, мама, идите.
   МАТЬ: Люди добрые. Куда же мне теперь идти! Где же мне правду-то искать, что же они делают с нашими детьми-то. Господи!
                                          Камера третья.
Посреди камеры стоит ЦЫГАН и улюлюкает, будто размахивает вожжами.
   ЦЫГАН: Эй, залётные... Эй, эй...
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Эй, сволочь! А ну, успокойся. Я тебя успокою.
   ЦЫГАН: Дозвольте засвистать, ваше благородие!
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Я те засвистю! Я те засвистю!
   ЦЫГАН: Ты, жирная морда, поди сюда, я в тебя плюну!
<Стал бегать по камере, носом шумно нюхать воздух и приговаривать: плюх, плюх, плюх, плюх...>
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Ты что ж это, пакостник, на месте не сидишь?
   ЦЫГАН: А тебе какое дело? Мне, может, до смерти недалече осталось, что хочу, то и делаю!
<С дрожащим волчьим воем встаёт на четвереньки>
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Гляди, сволочь. Когда его только повесят!
<Входит ОФИЦЕР>
   НАДЗИРАТЕЛЬ: Дозвольте доложить, ваше благородие, заключённый номер триста девять. Неугомон напал. Никак не успокою. Отбился от рук.
   ОФИЦЕР: А ну встать. <Надзирателю> Выдь за дверь! Ты где находишься?
   ЦЫГАН: В тюряге, ваш-шв-ш-вв-ашество!
   ОФИЦЕР: По карцеру соскучился?
   ЦЫГАН: А нищему пожар не страшен. Вать-вать-вать....
   ОФИЦЕР: Вешать хочешь? Водки дам, шесть человек, две бабы. Пощупаешь.
   ЦЫГАН: Дожили. Шея есть, верёвка есть, вешать некому?! Ловко! Ей-богу, ловко!
   ОФИЦЕР: Жив останешься, балда.
   ЦЫГАН: Ну ещё бы, не мёртвый же я тебе вешать-то буду?
   ОФИЦЕР: Что? Что ты сказал, дурак?!
   ЦЫГАН: А как у вас вешают? Небось втихомолочку душат, да?
   ОФИЦЕР: Нет, с музыкой.
   ЦЫГАН: Правильно! С музыкой надо!
                     Эх, полным полна моя коробушка,
                     Есть и ситец, и парча.
                     Забубённая моя головушка.
                     Ядрёная душа!
                     Тюх, тюх, тюх, тюх!
   ОФИЦЕР: Довольно, довольно. Тюх, тюх, тюх! Ты совсем, милый, порешился. Ты говори толком. Будешь?
   ЦЫГАН: Ах, скорый какой! А ты ещё раз приди, вот тогда я тебе и скажу.
   ОФИЦЕР: Не хочешь, другого найдём.
   ЦЫГАН: <Неразборчиво> они ещё руку не набили.
   ОФИЦЕР: Это не твоя забота.
<Как тень появляется НАДЗИРАТЕЛЬ>
   ЦЫГАН: Вы хоть мыла-то казённого на удавочку не пожалейте. <Показывая на надзирателя> А то он всё мыло сожрал. Вон рожа какая лоснится!
   К подъезду карету князь Кахетинскому! Эх, полным полна моя коробочка...
<Аплодисменты>

                                          ПРИТЧА
   ЧИНОВНИК: Ваше высокопревосходительство! Покорнейше докладываю: добыча угля и нефти пала, снабжение затруднено из-за неполадок на транспорте, армия нуждается в заготовках, подвоз продуктов сокращается. Ропот. Недовольство. Налоги предельны. Необходимо послабление.
   САНОВНИК: Никаких послаблений! Налоги увеличить! Деньги выжимать!
<Удар гонга. Музыка. САНОВНИК и ЧИНОВНИК, как куклы, поворачиваются>
   ЧИНОВНИК: Ваше высокопревосходительство! Издержки войны непомерно возросли. Расходы  значительно по-прежнему превышают наши возможности. Мы почти бессильны. Всюду стон, проклятья и плач... Нужны реформы!
   САНОВНИК: Никаких реформ! За неповиновение под суд! Налоги увеличить!
<Снова гонг. Снова куранты. Снова САНОВНИК и ЧИНОВНИК поворачиваются, как манекены>
   ЧИНОВНИК: Ваше высокопревосходительство! Жгут заборы. Нет топлива, в армии волнения. Народ бунтует. Уводим коров, бабы хватают их за хвосты, воют. Мужиков нет. Развал...
   САНОВНИК: Развал прекратить! Коров забирать! Всё продолжать! Выполнять!
<Снова гонг, опять музыка. Опять механическое вращение ЧИНОВНИКА и САНОВНИКА>
   САНОВНИК <после паузы>: Что? Выполнили?!
   ЧИНОВНИК: Так точно, ваше высокопревосходительство!
   САНОВНИК: И что же?
   ЧИНОВНИК: Смеются...
    ПАДЕНИЕ ТРЁХСОТЛЕТНЕГО ДОМА РОМАНОВЫХ
В наступающей темноте слышны удары, скрежет, грохот... Звучит резкая пронзительная грозная музыка.
Постепенно возвращается свет, и мы видим обломки рухнувшей откуда-то сверху огромной, сверкающей позолотой, рамы с портретом вниз головой самодержца всея Руси, божией милостью Николая Второго Романова.
   ГОЛОС ЛЕНИНА. Первая революция, порождённая всемирной империалистической войной, разразилась. Корона самодержца всероссийского, которая стоит дюжины других корон, свалилась. На крутом повороте истории телега, залитой кровью и грязью Романовской монархии, опрокинулась сразу. Но эта первая революция не будет последней.
                     ПАНТОМИМА РАЗРЫВА ЗНАМЕНИ
На портрет Романова сверху, как саван, медленно спускается вниз трёхцветный флаг Российской Империи.
Неожиданно резко отрывается от флага белое полотнище и, как бы подхваченное вихрем, отбрасывается в сторону - и тотчас возле него, как возле своего знамени, возникает группа его сторонников - плакатные фигуры: БЕЛОГВАРДЕЙЩИНА, КАПИТАЛ, ЦЕРКОВЬ...
Столь же стремительно отделяется от флага и красное полотнище... Гордо взметнувшись, оно оказывается знаменем, под которым встают РАБОЧИЙ, КРЕСТЬЯНИН, СОЛДАТ и РЕВОЛЮЦИОННЫЙ МАТРОС.
Между двумя этими силами мечутся, не зная куда примкнуть, жалкие болтуны, авантюристы, обыватели и мещане...
В просветах синей тряпки появляются несколько рож. Над этим болотом, опираясь на услужливые плечи, вырастает самоуверенная фигура главы Временного правительства господина Керенского.
                     РЕЧЬ ПРЕМЬЕРА КЕРЕНСКОГО
Опираясь на приветствующих его восторженных поклонников, КЕРЕНСКИЙ широким кокетливым жестом достает из нагрудного кармана алый носовой платок, взмахивает им, вытирает рот и изящным движением роняет на пол.
<Хлопки, крики «Браво», «Ура»>
   КЕРЕНСКИЙ: Граждане несчастной России!  Соотечественники, мои братья! К Вам обращаюсь я, друзья мои! Вам ведь лгут, когда заклинают ради чужой славы отдавать свои жизни. Разве не истина, что некоторые авторитеты живут во дворцах, окружённых парками, с фонтанами и лебедей и стерляжьей икрой на завтрак, а вот вы - прочие граждане - не имеете даже куска мыла.
<Шум. Голоса - "Не имеем">
   Разве хорошо то что на рынке нет хлеба, у рыбака нет рыбы, а отцы города разглагольствуют о саботаже низших слоёв населения? Разве вы не видите, что люди утеряли нить происходящего, а правящим сферам изменило чувство реального?! Я верну вам всё, что утеряно! Вот мои лозунги: создание архи устойчивого по правительства...
<Хлопки, крики «Браво», «Ура»>
   ...отмена смертных квот... отмена смертной казни на фронте и замена её ссылкой на передовую; сохранение мира во веки веков; прекращение анархии и беспорядка на улице; <называет слова по-французски> не то, пардон: свобода, равенство, братство и, наконец, самый простой и понятный из моих лозунгов: демократия - это дискуссия! <Бурные аплодисменты болота> Я буду повторять это вновь и вновь, пока не докажу всем, хотя бы мне для этого понадобилось десять тысяч лет! Ну, кто... кто может обещать большее? <Шум> "Никто, никогда, нигде". <Аплодисменты> Наступает время радостей и прозрения. Мир не за горами. Женщины уже могут рожать.
<Аплодисменты>
   ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Наконец-то разродимся.
   КЕРЕНСКИЙ: Да здравствует свет человечества - демократия Запада, прошедшая тот путь, на который мы только вступа...
   ГОЛОС: Простите, пожалуйста.
   КЕРЕНСКИЙ: Да здравствует надорвалась я! Да здравствует недорралась я! Да здравствует народовластие!
   КРИКИ БОЛОТА: Молодец! Молодец! Молодец!
   ГИМНАЗИСТОЧКА: Здесь поминутно видеть вас...
   КЕРЕНСКИЙ: Не стрелять.
   ГИМНАЗИСТОЧКА:
                                 Повсюду следовать за вами,
                                 Улыбку уст, движенье глаз
                                 Ловить влюблёнными глазами.

                                 Внимать вам долго, понимать
                                 В душе всё ваше совершенство,
                                 Пред вами... пред вами в муках замирать,
                                 Бледнеть и гаснуть - вот блаженство!.
   ЭНТУЗИАСТКА: Институточка наша из Смольного.
                            ЖЕНСКИЙ БАТАЛЬОН
На сцену во главе с унтер-офицером выходят десять женщин в военной форме.
   ДАМА: Воображаю, как будут смотреть мужчины, когда увидят меня в галифе.
   УНТЕР-ОФИЦЕР: Отставить разговорчики! Твёрже ножку. Ноги не слышу! Ножку... Раз, раз, раз... Стой. Нале-ву... Раз-два... На вас смотрит бабушка русской революции. Родина-мать ваша призвала вас защищать свободу. Гаснет идея служения Родине. Над Россией бродит призрак. Призрак голода. Смирно! Распущенность. Вольно! Замечаются упадки энергии в обществе. Мы должны поднять его... На грудь четвёртого человека равняйсь! Страна ждёт. Смирно!
<Строй выглядит ломаной линией>
   УНТЕР-ОФИЦЕР: Кругом! Обратно кругом! А ну вынуть из карманов все причиндалы!
<Барышни вынимают из нагрудных карманов пудреницу, помаду, зеркала, щётки, духи и прочие предметы женского обихода>
   УНТЕР-ОФИЦЕР: Равняйсь! Смирно! Премьеру Керенскому, первому министру в мире, разрешившему организацию военных женских маршевых батальонов мгновенной смерти - наше женское ура!
   ЖЕНЩИНЫ: Ура! Ура! Ура!
<Крики «Браво», звучит музыка>
   КЕРЕНСКИЙ: Гражданочки, милые мои, стройные мои воины! С ярким призывом обращаюсь я к вам грудью встать, лечь на пороге истории.
   УНТЕР-ОФИЦЕР: Ложись! Становись! Смирно!
   КЕРЕНСКИЙ: Отставить!.. Мы должны закрепить и отстоять нашу временную высшую власть от злостных посягательств, с какой бы стороны ни ни... Ваш овеянный победами вождь признаёт, что ка... каждый час промедления усиливает врага. Прекрасно! Вам поручено охранять Зимний. Приказываю вам - вперёд!
   УНТЕР-ОФИЦЕР: Назад!
   КЕРЕНСКИЙ: Вперёд!
   УНТЕР-ОФИЦЕР: Назад!
   КЕРЕНСКИЙ: Ну, как хотите!
   УНТЕР-ОФИЦЕР: Направо налево, моральные заповеди, читай!
   ДАМЫ <по порядку номеров>:
   ПЕРВАЯ: Железная дисциплина.
   КЕРЕНСКИЙ: Прекрасно.
   ВТОРАЯ: Чистоплот чи аккуратность.
   ДАМА: Прекрасно...
   ТРЕТЬЯ: Безупречное удовлетворение желаний начальника.
   КЕРЕНСКИЙ: Прекрасно.
   ПЯТАЯ: Стремление к благородству.
   УНТЕР-ОФИЦЕР: Преступление - бегство.
   ЖЕНЩИНА: Некоторые любят пухопер(?).
   ШЕСТАЯ: Жизнерадостность.
   СЕДЬМАЯ: Доброта и нежность.
   ВОСЬМАЯ: Полное доверие начальству.
   ДЕВЯТАЯ: Замужество...
   УНТЕР-ОФИЦЕР: <Недовольный рык>
   ДЕВЯТАЯ: Ой... Мужество и отвага.
   ДЕСЯТАЯ: Девичья честь. <Смех>
   КЕРЕНСКИЙ: В добрый час!
   УНТЕР-ОФИЦЕР: Напра-ву...
<Под музыку уходит женский батальон>

                           ЗОНГ О ВЛАСТЯХ
                          Власть исходит от народа.
                          Но куда она приходит?
                          И откуда происходит?
                          До чего ж она доходит?

                          Что за митинг?
                          Живо слазьте!
                          Кто-то спрашивает что-то,
                          Задаёт вопросы кто-то -
                          Почему да отчего то?

                          Тут, конечно, дали власти
                          Очередь из пулемёта.
                          И тогда свалился кто-то,
                          Как-то сразу отчего-то.
                          Повалился наземь кто-то.

                         Власти ходят по дороге.
                         "Кто лежит там на дороге?
                         Кто-то протянул тут ноги,
                         Труп какой-то на дороге".
                         Эй, да это ведь народ...  (свист)
                         Эй, да это ведь народ...  (свист)
                         Эй, да это ведь народ...  (свист)
<Аплодисменты>      
   ГОЛОС ЛЕНИНА. Николай Второй обкрадывал демократизм на крупные, так сказать, шуни(?). Эти занимаются мелкими кражами демократизма...
<—>

                        МИТИНГУЮЩИЕ УЛИЦЫ      
Возбуждённая уличная толпа. Появляются импровизированные трибуны. Слова ораторов встречаются криком, аплодисментами, свистом, шумом.      
   ГОЛОС: Мира!..      
<Шум>      
   СОЛДАТ: Братцы! Я привёз вам привет с того места, где люди роют себе могилы и называют их окопами! Мы голодаем, братцы, мы мёрзнем на фронти. Мы умираем ни за что. Укажите мне, за что я сражаюсь!       
<Крики: «За революцию»>      
   СОЛДАТ: Если докажут, что я защищаю революцию, то я пойду, и буду драться, и тогда меня не придётся подгонять расстрелами!      
   КРИКИ: - Дезертиры! Изменники! Братаются с немцами                      - Заткнись, он в самое яблочко бьёт!      
                     - Темнота! Стихия!      
                     - Крой их, солдат, крой!      
                     - С немцами братаетесь!      
                     - Буржуи, сволочи!      
                     - Народ голодает... Народ голодает, а разные там                        члены в довольствии млеют!      
<Шум>      
   ОБОРОНЕЦ: Граждане и гражданки несчастной России!   ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: Гражданки...      
   ОБОРОНЕЦ: Революция в опасности!       
   ГОЛОС: В опасности...      
   ОБОРОНЕЦ: Очень мне хочется <неразборчиво>. Граждане, я... я старый революционер. Семь лет сидел за народ...      
   КРИКИ: Мало сидел! Рано выпустили!      
   ОБОРОНЕЦ: Граждане <неразборчиво>, я протестую против преступного надругательства, н-над Россией. Мама моя, я плачу твоими слезами! Бедная революция...      
   КРИКИ: - Слыхали! К делу давай!      
                     - Тихо!      
                     - Долой! Брось тень наводить!     
                     - Мир где?!     
                     - Землю отдайте!
                     - Тише, дайте человеку сказать!
                        Он за народ сидел!                    
                     - Долой! Довольно! Хватит!     
                     - Бей его, гада противного!     
   ДЕЗЕРТИР: Братцы! Мы на фронте совсем отощали.      
   КРИКИ: - Бесстыдник!      
                     - Закройся, замёрзнешь, окаянный.      
   ДЕЗЕРТИР: С орудиёв стрелять нечем. Снарядов опять же нет. Снаря... Да уйди ты, зараза, дай сказать. Три года гниём в окопах. Вша, значит, жрёт нас. Прислали меня сюды к вам, спросить у вас, как скоро ли будет какой конец?      
   КРИКИ: - Да вы сами помогаете большевикам и сразу ж беспорядки!       
             - Сволочи, продали, пропили Россию, молокососы!
   СОГЛАШАТЕЛЬ: Единоутробные! Братики! Куда вас чёрт несёт? Живите, не брезгуйте в мире и согласии. Трудности - они всегда были и будут! Полно вам сусковать! Сговоримся. Столкуемся.      
   ДЕЗЕРТИР: Народ голодает, а разные там члены в довольстве млеют!      
   КРИКИ: Стяни его за жилетку, холеру!! Ты нам проповедь не читай, дело давай!      
   ДЕМАГОГ: Я знаю Русь, и Русь меня знает.      
   КРИКИ: Тише! Он знает Русь!      
   ДЕМАГОГ: И Русь меня знает. Народные массы надо дисциплинировать. Душа моя с вами. Я не могу есть, когда в Гондурасе голодают.       
   ГОЛОС: "Рыло-то отъел".      
    ДЕМАГОГ: Смотрите в Европу. Учитесь терпению. Терпение и труд всё перетрут.       
   ЖЕНСКИЙ ГОЛОС: "Хватит, натерпелись!"       
   ДЕМАГОГ: Подпишем резолюцию о свободной, единой, неделимой...      
   БОЛЬШЕВИК: Не в бумажке дело, а в нас. Молча терпеть дальше нельзя. Все на улицу!      
   КРИКИ: Правильно, большевик! Гоните его прочь, прочь...      
   ДЕМАГОГ: Дело не в том, у кого власть! Беда наша не в правительстве, а в войне. Но войну нужно выиграть до всяких перемен. Нужно добиваться учредительного большинства и учреждать учреждения, учреждающие решения...      
<Дальше ему не дают говорить. Его стаскивают с трибуны и на руках передают в конец толпы>      
   ДЕМАГОГ: Забудем на время классовую борьбу!      
   КРИКИ: Долой! Понятно! Этого мы очень хотели.      
   БОЛЬШЕВИК: Свободу расшлёпали! Почему простой человек дурак? Потому что он в жисть свою сладкого куска не едал, сапог цельных не носил, а заместо этого получал по скуле. Народ пытаются взять холодом и голодом. Так пусть враги знают - если они посмеют прикоснуться к нашим пролетарским организациям, мы сметём их с лица земли, как сор!      
   ДЕЗЕРТИР: Народ голодает, а разные там члены в довольстве млеют.      
   ГОЛОСА: Граждане!      
   ГОЛОС ЛЕНИНА: Справедливость - пустое слово, говорят интеллигенты и те прохвосты, которые склонны объявлять себя марксистами на том возвышенном основании, что они "созерцали заднюю" экономического материализма. Но для вас, трудящихся, разорённых, истерзанных, измученных войной, это не фраза, а самый острый, самый жгучий, самый большой вопрос о голодной смерти, о куске хлеба... Нельзя ждать! Можно потерять всё! Решать дело сегодня непременно, вечером или ночью, Правительство колеблется. Надо добить его, во что бы то ни стало! Промедление в выступлении смерти подобно!

           ПОСЛЕДНЕЕ ЗАСЕДАНИЕ ВРЕМЕННОГО   
                                ПРАВИТЕЛЬСТВА    
<С чемоданами и портфелями появляются министры, члены Временного Правительства. На каждом чемодане надпись "Временное Правительство". Звучит музыка>    
   ВТОРОЙ МИНИСТР: Чем будем заниматься?    
   ПЕРВЫЙ МИНИСТР: На повестке дня, господа, - кабинетный вопрос.    
   ТРЕТИЙ МИНИСТР: Нам нужно чётко распределить наши обязанности, господа.    
   ЧЕТВЁРТЫЙ МИНИСТР: Какие обязанности? О чём вы говорите?    
   ШЕСТОЙ МИНИСТР: Как о чём? Я в своё министерство уже неделю попасть но могу.    
   ВТОРОЙ МИНИСТР: Зато попали в историю!    
   ПЯТЫЙ МИНИСТР: За что попали в историю?    
   ПЕРВЫЙ МИНИСТР: Господа, положение не столь опасно.    
   ВТОРОЙ МИНИСТР: У нас два положения: внутри и вне.    
   ЧЕТВЁРТЫЙ МИНИСТР: По-моему, у нас нет никакого положения.    
   ШЕСТОЙ МИНИСТР: У нас пиковое положение.    
   СЕДЬМОЙ МИНИСТР: Не, у нас пикантное положение.    
   ВОСЬМОЙ МИНИСТР: Да что ты. Скажите спасибо, что мы пока ещё в вертикальном положении.    
   ПЕРВЫЙ МИНИСТР: Господа, господа, господа, эти разговоры могут разбудить Александра Фёдоровича.    
   ПЯТЫЙ МИНИСТР: Его и надо разбудить. Наполеон...    
   ВТОРОЙ МИНИСТР: Что Наполеон?     
   ПЯТЫЙ МИНИСТР: ...проиграл Ватерлоо, потому что его вовремя не разбудили.     
<Шум. Вбегает КЕРЕНСКИЙ, приветствует министров>  
   КЕРЕНСКИЙ: Где ваш портфель?           
   ПЯТЫЙ МИНИСТР: Я - министр без портфеля.    
   КЕРЕНСКИЙ: Прекрасно...    
<КЕРЕНСКИЙ всходит на импровизированную трибуну>    
   КЕРЕНСКИЙ: Господа! Будьте на высоте момента. Сегодня Зимний остался без обеда. Но синяя птица ещё в моих руках, Где эшелоны с фронта?    
   ПЕРВЫЙ МИНИСТР: Сейчас выясню всё. Б-б... Будьте покойны.    
   КЕРЕНСКИЙ: Покойным я быть не желаю. Вы меня не хороните. Я измазан народом поднять Россию из гроба.    
   ВТОРОЙ МИНИСТР: Мы можем обменяться мнениями о положении на фронте, Александра Фёдорович.    
   КЕРЕНСКИЙ: Победа над классовым врагом важнее положения на фронте. Сейчас одно дело: подавление, подавление и подавления...    
   ТРЕТИЙ МИНИСТР: Мы не успеваем войти в курс дела. Этот Ленин как снег на голову.    
   КЕРЕНСКИЙ: Да, я как будто предчувствовал: всю ночь снилась какая-то дичь. Две необыкновенные крысы пришли, понюхали и ушли...    
   ПЯТЫЙ МИНИСТР: И обратно...    
   ГЕНЕРАЛ <проснувшись>: А-а-а-а?    
   ПЯТЫЙ МИНИСТР: Что это, что это?    
   КЕРЕНСКИЙ: Что а?     
   ГЕНЕРАЛ: А что вы на меня кричите?    
   КЕРЕНСКИЙ: Я не кричу, а взываю! Где ваша артиллерия?    
   ГЕНЕРАЛ: Стоит.    
   КЕРЕНСКИЙ: Где стоит?    
   ГЕНЕРАЛ: Здесь стоит... на карте, но в кого она будет стрелять, я не знаю.    
   КЕРЕНСКИЙ: То есть, как?    
   ГЕНЕРАЛ <вздохнул, берёт бутылочку сельтерской, ударом ладони вышибает пробку и подаёт Керенскому>: Да, успокойтесь, пожалуста.    
   МИНИСТРЫ: Вот стакан, стакан.    
   КЕРЕНСКИЙ <жадно пьёт и бормочет скороговоркой>: Да, не надо...     
   ГОЛОС: <Неразборчиво>    
   КЕРЕНСКИЙ: Я приказал снять... Я приказал... А я приказал снять Румынский фронт. Все кавалерийские части ко мне галопом! Где они?    
   ГЕНЕРАЛ: Остановлены в Великих Луках. А семнадцатая дивизия вообще отказалась ехать.    
   КЕРЕНСКИЙ: Почему?    
   ГЕНЕРАЛ: Говорит, далеко...    
   КЕРЕНСКИЙ: Я ничего не понимаю. Командир у них есть?    
   ГЕНЕРАЛ: Но мы в кольце.    
   КЕРЕНСКИЙ <взвизгнул>: Но я вас выведу! Вы сеете панику! Я вас арестую! Нет, я вас предам суду!    
   ГЕНЕРАЛ: А я подаю рапорт. Прощу уволить меня в связи с пошатнувшимся здоровьем, да и внезапной старостью.    
   КЕРЕНСКИЙ <обращаясь к первому министру>: Вы будете военным министром. Идите, делайте что-нибудь.    
   ПЕРВЫЙ МИНИСТР: Господа, господа, сплотимся теснее.   
   КЕРЕНСКИЙ: Чем?     
   МИНИСТР: Так понятно.    
   ПЯТЫЙ МИНИСТР: Я говорю, зачем вам два портфеля?   КЕРЕНСКИЙ: Отдайте один вот хоть ему. У него нет портфеля.    
   МИНИСТР: А какой?    
<Министры обмениваются портфелями>    
   ПЯТЫЙ МИНИСТР: Какая разница?     
   КЕРЕНСКИЙ: Принимайте меры!    
   МИНИСТРЫ <простирая друг к другу руки>: Меры, меры, меры, меры...    
   КЕРЕНСКИЙ: Господа! Надо думать, надо придумать, надо выдумать, надо фантазировать, надо что-то делать, иначе - крах...    
<Следя за бегающим Керенским, МИНИСТРЫ в какой-то момент оказываются, повернувшимися спиной к зрительному залу. Выполняя приказ премьера - думать - они вбирают головы в плечи, и сразу создастся иллюзия буквально безголового правительства, КЕРЕНСКИЙ с недоумением смотрит на это превращение...>    
               Россия, нищая Россия...    
               Мне избы серые твои...    
               Твои мне спицы расписные...    
               Расхлябанные колеи...    
   МИНИСТРЫ: Молчи народ... Страдает... Нас...    
   КЕРЕНСКИЙ: Я вынужден закрыть председание засидетельства... Заседание правительства, конешно, не исчерпав понятки дня. Это какой-то ужас... это какой-то кошмар... это какой-то сон... это какая-то галлюцинация!.. <Уходит>    
   ПЕРВЫЙ МИНИСТР <протягивая бутылку уходящему Керенскому>: Александр Фёдорович, Саша!    
<Аплодисменты>    
                             БЕГСТВО КЕРЕНСКОГО    
<КЕРЕНСКИЙ скрывается за ширмой. Возле него увивается один из его болтливых соратников-эсеров. Ширма просвечивается, и мы видим тень переодевающегося в дамское платье премьер-министра. Не подозревая об этом, КЕРЕНСКИЙ, всегда старавшийся придать себе величественный, напыщенный вид, ведёт глубокомысленный разговор с партнёром>  
   ГОЛОСА: Фатум - это символично. - Что-то будет. - Да.  
   ЭСЕР: Александр Фёдорович! Александр Фёдорович!  
   КЕРЕНСКИЙ: Вы явились спасать правительство?  
   ЭСЕР: Считаю вашу иронию неуместной.  
   КЕРЕНСКИЙ <снимая брюки>: А я на ходу.  
   ЭСЕР: Русский народ хочет земли, хлеба и мира.  
   КЕРЕНСКИЙ <пудрясь>: Вы можете дать ему это?  
   ЭСЕР: Я не могу. А Ленин говорит, что совершит революцию бескровно.  
   КЕРЕНСКИЙ <натягивая дамскую туфлю>: Ленин говорит, что совершит революцию бескровно, а мы - её утопим в крови.  
   ЭСЕР: Нет, надо перехватить инициативу. Знаете, мы уже включили в свою резолюцию формулу вопросов о земле и мире, чтобы вырвать у большевиков козырь.  
   КЕРЕНСКИЙ <появляясь в горжетке>: Почему же в этой формуле нет обычного парламентского доверия правительству?  
   ЭСЕР: Это просто объясняется неудачной формулировкой формулы.  
   КЕРЕНСКИЙ <с муфтой>: По-моему, это умышленное умалчивание формулы.  
   ЭСЕР: Но формула, как говорится, всего может учесть!  
   КЕРЕНСКИЙ <в шляпке с вуалью>: Формула должна соблюдаться! Формула, формула власти! Только формула решает вопрос о будущем России!  
   ЭСЕР: К сожалению, теперь формулы ничего не решают...  
   КЕРЕНСКИЙ: Да...  
   ЭСЕР: ... разведены мосты...  
   КЕРЕНСКИЙ: Что вы такое <неразборчиво>? Я еду на фронт. Берегите, соблюдайте и бдите посты. Адью. Мон пли....  
<К чему-то тревожно прислушивается, подхватывает юбку, бросается к выходу>  
   ГОЛОСА <вдогонку>: Александр Фёдорович! - Александр Фёдорович...  
   КЕРЕНСКИЙ: Александра Фёдоровна.   
                 КОТОРЫЕ ТУТ ВРЕМЕННЫЕ, СЛАЗЬ!  
Сидя на своей скамье, МИНИСТРЫ робко озираются. Раздаётся первый громовой залп "Авроры", МИНИСТРЫ подскакивают на своих местах, лица их становятся зелёными, второй выстрел - лица Министров синеют. 
Вбегают революционные МАТРОСЫ, увешанные пулемётными лентами. Оробевшие МИНИСТРЫ краснеют и вскакивают с мест.  
   МАТРОС: Которые тут временныя?   
   ХОРОМ: Слазь! Кончилось ваше время! <Подвигает к себе скамью и садится с краю>  
<Крайнему члену правительства не хватает места, и он падает. Один за другим вбегают девять Матросов, подвигая к себе скамью, сбрасывают на пол всех Министров. Перекрывая музыку, стереофонически в зале громовым эхом прокатываются слова: "Которые здесь временные? Слазь! Кончилось ваше время! Которые здесь временные? Слазь! Кончилось ваше время!" Через несколько секунд вся скамья заполнена революционной властью. Всё старое правительство в куче вы полу. Вырубка света>

                      ЗОНГ: "ВРЕМЕННЫЕ, СЛАЗЬТЕ!"
                             Войны и голодухи 
                             Натерпелися мы всласть.
                             Наслушались, наелись уверений.
                             И шлёпнули царя,
                             А после временную власть,
                             Потому что кончилось их время.

                             А если кто-то где-нибудь
                             Надеется на что-то,
                             Так мы тому заметим,
                             Между прочим.
                             Обратно ваше время
                             Не вернётся ни за что!
                             Мы как-нибудь об этом
                             Похлопочем.

                             Нам вовсе не ко времени
                             Вся временная власть, -
                             Отныне власть Советская
                             Над всеми.
                             Которые тут временные?   
                             Слазь! А ну-ка, слазь!
                             Кончилось ваше время!

                             Которые тут временные?   
                             Слазь! А ну-ка, слазь!
                             Кончилось ваше время!
                             И всё...
<Аплодисменты>
                                        ДЕКРЕТЫ
Появляются расклейщики афиш. Они снимают со стенда два плаката:
1. Лекция об антисемитизме - "Я знаю, откуда идёт легенда о богатстве евреев, - им приходится за всё расплачиваться". Профессор Лурье.
2. Лекция о гигиене. Счастье человека в его руках - чаще мойте руки.
И вешают новые плакаты: "Всем, всем, всем!" и "К гражданам России".
Двое солдат, проходящих мимо, останавливаются.
   ПЕРВЫЙ: Ваня! 
   ВТОРОЙ: Чё, Сём? 
   ПЕРВЫЙ: А, ну-ка глянь. Чего там <неразборчиво> врёт?
   ВТОРОЙ <чуть смущённый неграмотностью>: Погодь. Чёйт не разберу... Висит косо... <Оба смеются>
   ПЕРВЫЙ: Вчерась министра исповеданий заарестовал... Лично.
   ВТОРОЙ: Ну!  
   ПЕРВЫЙ: Да.
   ВТОРОЙ: И куды ж ты его?
   ПЕРВЫЙ: Как это куды? Исповедоваться повёл...
<Появляется случайный ПРОХОЖИЙ>
   ПЕРВЫЙ: Тебе говорят, мил человек, будь скор, глянь, чаво там вывесили, а? Буква мелкия. Ни строчки прочесть не могём, как сляпые.
<Буркнув что-то в ответ, ПРОХОЖИЙ не останавливается, хочет уйти>
   ВТОРОЙ СОЛДАТ <вскидывает ружьё>: Ну, куды, куды, стравус.
   ПЕРВЫЙ СОЛДАТ: Стой! Вот кунгура! Стрелять ведь буду!
   ВТОРОЙ СОЛДАТ: <Неразборчиво> пойди сюды.
<ПРОХОЖИЙ с поднятым воротником подходит>
   ПРОХОЖИЙ: Золота нет. Братики, гол как сокол, ей-ей... В бога не верую, горничную отпустил, сам посуду мою, вот даю вам честное дворянское слово, вчера мне жена сама ботинки чистила...
   ПЕРВЫЙ СОЛДАТ: Без паники. Ступай с миром.
   ПРОХОЖИЙ: Прости, ну, прости  Христа ради, солдатик.
   ВТОРОЙ СОЛДАТ: Не плачь. Только, <неразборчиво> без паники мы.
   ПРОХОЖИЙ: Не проливай братской крови.
   ПЕРВЫЙ СОЛДАТ: Читай! Читай, вслух читай!
   ПРОХОЖИЙ <чуть не плача, читает>: Всем, Всем, Всем!
   ПЕРВЫЙ СОЛДАТ: Так?
   ВТОРОЙ СОЛДАТ: Так.
   ПРОХОЖИЙ: Съезд постановляет!  
   ПЕРВЫЙ СОЛДАТ: Так.
   ПРОХОЖИЙ:  Вся власть отныне принадлежит Советам!
   ПЕРВЫЙ СОЛДАТ: Так.
   ПРОХОЖИЙ: Всем воюющим народам предлагаем начать...
   ВТОРОЙ СОЛДАТ: Чаво?
   ПРОХОЖИЙ: А? Немедленно переговоры справедливом и э... демократическом мире. Так.
   ПЕРВЫЙ СОЛДАТ: Браток? 
   ПРОХОЖИЙ: Ой, ё-ёй.  Ой, помещич... <смеётся> помещичья собственность на землю... помещичья собственность на землю, да-да-да, отменяется без всякого выкупа!"
<СОЛДАТЫ гордо подняли голову, оправили амуницию>
   ПЕРВЫЙ СОЛДАТ: Во! Понял? Кто теперь главный на энтой земле.
   РЕЧЬ ЛЕНИНА: Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством... Но мы требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством... в состоянии только чиновники... и мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами, и чтобы начато оно было немедленно...
   ПЕРВЫЙ СОЛДАТ: Во! Ступай и расскажи об ентем всем. Понял?
   ВТОРОЙ СОЛДАТ: Понял?
   ПЕРВЫЙ СОЛДАТ: Ты понял?
   ПРОХОЖИЙ: Ну, понял, конечно.
   ВТОРОЙ СОЛДАТ: Гад шелудивый.
   ПРОХОЖИЙ: Не понял.
                    ЗОНГ ИЗ "ДВЕНАДЦАТИ" А. БЛОКА
                         Стоит буржуй на перекрёстке,
                         Стоит безмолвный, как вопрос...
                         А старый мир, как пёс безродный,           
                         Стоит за ним, поджавши хвост.

                        А старый мир, как пёс безродный,           
                        Стоит за ним, поджавши хвост.

                         В СТОЛИЦУ ЗА ПРАВДОЙ
Перед входом в Смольный институт стоит МАТРОС - часовой.
   МАТРОС: Всю Россию до границы
                        Царь наш кровью затопил.
                        А жену свою, царицу,
                        Колька Гришке уступил.
                        За нескладуху-неладуху
                        Сочинителю по уху.
                        Сочинитель - это я,
                        А часового бить нельзя.
<Появляется солдат>  
   МАТРОС: Кто-то идёт?
   СОЛДАТ: Да, пшёл к чёрту.
   МАТРОС: Тогда стой, стрелять буду...
   СОЛДАТ: А ты чей?
   МАТРОС: Мамин.
   СОЛДАТ: Дурак.
   МАТРОС: Сам дурак.
   СОЛДАТ: Подойди поближе, а то чтой-то не видать.
   МАТРОС: Вот щас подойду!.. <Щёлкают затворы> Ты не балуй, не балуй...
   СОЛДАТ: А ты тож губы-то не распускай, ишь стал на дороге, не памятник.
   МАТРОС: Памятники вон буржуям ставят, а мы их сносим!
   СОЛДАТ: А!
   МАТРОС: Ну да...
   СОЛДАТ: Так бы и сказал сразу, а то хрен поймёшь.
   МАТРОС: Чё заплутал, что ль?
   СОЛДАТ: Да мне б, браток, Ленина повидать.
   МАТРОС: А тебе зачем?
   СОЛДАТ: Ну, как? Рассказать ему про свою жизнь.
   МАТРОС: А... Дуй за пропуском.
   СОЛДАТ: Как?
   МАТРОС: За пропуском, говорю, дуй.
   СОЛДАТ: А у меня документа нет.
   МАТРОС: А где это документ-то?
   СОЛДАТ: Я его, браток, на сальце выменял.
   МАТРОС: Эх ты, контрабанде услугу делаешь?
   СОЛДАТ: Чего?
   МАТРОС: Чего, чего... Ну, как же ты без удостоверения личности теперь?
   СОЛДАТ: А на кой он мне? Паспорта - это для покойников, потому как у них языка нет. А я вот - наличный, харя на месте, глядь - я и есть.
   МАТРОС: Вот ты с этой харей давай вертай в другую сторону.
   СОЛДАТ: Ну, ты не серчай, браток, я супротив буржуазии очень даже озлоблённый. Да мне б мандату, да я б им...
   МАТРОС: Мне б мандату, ты бы... Я вот на Зимний без мандату ходил, по совести, по велению сердца.
   СОЛДАТ: Да?
   МАТРОС: Да.
   СОЛДАТ: Энто конечно, а с мандатом, знаешь,  всё же спокойней.
   МАТРОС: Народ волю свою проявляет, а ты про бумажки толкуешь.
   СОЛДАТ: Вот-вот. Народ-то проявляет, а вот ты документа с меня и не спрашивай.
   МАТРОС: Я с тебя документов и не спрашиваю. Я с тебя дело спрашиваю: наш ты, аль чужой, понял?
   СОЛДАТ: Не признал, стало быть?
   МАТРОС: Не признал стало быть.
   СОЛДАТ: Аль чужие без сапог ходют?
   МАТРОС: Тут всякие шастают, вот только и сматривай!
   СОЛДАТ: Да у меня же раны...
   МАТРОС: Уйди с поста. Всё разговор кончен. Вот так вот будет приложено.
<СОЛДАТ в сердцах бросает шапку на пол, скидывает шинельку, завернув рубаху на спине, с горькой злобой говорит>
   СОЛДАТ: Мандату выправить можно, а вот шкуру... шкуру такую вот лупцованную найди!..
   МАТРОС: У, брат, это где ж так расписали?
   СОЛДАТ: Где расписали,  где расписали... где расписали  - там уже нет. Давай с миром.
   МАТРОС: Ну вот, проходи. Тут пачпорт настоящий, кровный, почище всяких мандатов будет. Вот по нему и спрашивай.
   СОЛДАТ: Ну, бывай, браток, обратно буду иттить, издали приметь, а то я нервянный, у меня это "стой, стрелять буду!" вот где сидит! Понял?
   МАТРОС: Понял.
   СОЛДАТ: Понял, я доложу, <неразборчиво> понял.
   МАТРОС: Всю Россию до границы
                        Царь наш кровью затопил.
                        А жену свою, царицу,
                        Колька Гришке уступил.
                        За нескладуху-неладуху
                        Сочинителю по уху.
                        Сочинитель - это я,
                        А часового бить нельзя.
<К часовому-матросу подходят трое КРЕСТЬЯН>
   ПЕРВЫЙ: Матросик, а матросик...
   МАТРОС: Чего тебе?
   ПЕРВЫЙ: ...ты чего здесь стоишь?
   МАТРОС: На посту  стою. Пароль-то знаешь?
   ВТОРОЙ: С обидой пришли.
   МАТРОС: А с обидой - бери ружьё, иди, доказывай!
   ВТОРОЙ: А мы насчёт новой власти.
   МАТРОС: Это чего?
   ТРЕТИЙ: А это... это... Кто говорит, декрет будет...
   МАТРОС: Так...
   ТРЕТИЙ: ...а кто говорит, ни хрена не будет, дай бог своё сберечь.
   ПЕРВЫЙ: Зиму бы прожить.
   ВТОРОЙ: Ага. А кто надеется, что наступит какой-то просвет...
   ТРЕТИЙ: Да-да-да... Только, значит, не стали мы энтого просвета!
   ПЕРВЫЙ: Ага. Поделили энти земли, да и всё тут!
   ВТОРОЙ: А потом... потом мы избрали Совет.
   МАТРОС: А вы, <неразборчиво> стало быть, делегаты?
   ПЕРВЫЙ: Да не об том дело.
   ВТОРОЙ: Мы энтот Совет-то выбрали, они нам по мордам-таки, давай содить.
   ПЕРВЫЙ: Ага.
   ВТОРОЙ: ...думали по сто плетей будет, зачем, говорит, землю отымали? Скидай штаны, кажному.
   МАТРОС: <Неразборчиво>. Вы совет-то выбирали?
   ВТОРОЙ: Ну, дык они нас за жабры!
   МАТРОС: Как?
   ПЕРВЫЙ: Мы сюда... мы сюда... мы сюда тайно приехали-то, а то ведь если б узнали, так и заарестовали нас сразу.
   МАТРОС: Да как так? Совет ваш, вы его выбирали? И люди в нём ваши. Стало быть, лучшие, справедливые все люди...
   ПЕРВЫЙ: Так это так, да но... наши-то это верно... А вот-вот-вот это... это насчёт справедливости, вот этого нет.
   МАТРОС: Как же это выбирали, как же так?
   ПЕРВЫЙ: Сами. Это действительно сами...
   МАТРОС: Ну?
   ВТОРОЙ: Ну, погоди ты...
   ТРЕТИЙ: Им в тюрьмах-то сидеть - дело привычное...
   МАТРОС: Ну?
   ТРЕТИЙ: ...вот потому мы и выбирали.
   МАТРОС: Как в тюрьмах? Зачем же им в тюрьмах сидеть?
   ВТОРОЙ: Ну, а как же? На всякий случай.
   МАТРОС: Какой?
   ВТОРОЙ: А вдруг придёт какая другая власть-то?
   МАТРОС: А-а-а...
   ВТОРОЙ: Перепорют, засадят, а советчиков - тех перво слово в остроги-то и  упекут.
   ПЕРВЫЙ: Вот мы и выбрали тех, кому-то в тюрьме сидеть дело...
   МАТРОС: Привыкшие.
   ТРЕТИЙ: Ну-ну, ну да, ну да... А они народ свыкший...
   ВТОРОЙ: Конокрады больше, им всё равно...
   ТРЕТИЙ: А мы хозяева, нам работать надо, нам это ни к чему.
   ПЕРВЫЙ: А они власть-то взяли...
   МАТРОС: Ну?..
   ПЕРВЫЙ: ...да и давай нас...
   МАТРОС: Что? 
   ПЕРВЫЙ: ...утюжить.
   МАТРОС: И поделом. Ведь советы, видите что, граждане, - это истинно народная власть. Понятно?
   ВТОРОЙ: Понятно, ошиблись.
   ПЕРВЫЙ: Только обмишулились, выходит.
   МАТРОС: Да вот выходит вам, что обмишурились. Вам бы, конечно, надо было бы Ленина послушать. Вот он м... про народную жизнь здорово понимает. Так послушаешь его, и человеком себя чуешь.
   ТРЕТИЙ: А-а-а... Это вроде как наш поп Пантелей?..
   МАТРОС: Глупая твоя башка, чернозём. Одна у тебя извилина - и та на хуторе осталась. Разве можно Ленина с попом сравнивать? Ленин - это революция. Поп разве тебе землю давал? Поп?
   ТРЕТИЙ: Нет. Нет-нет-нет... но говорил дюже красиво. Заслушаешься.
   МАТРОС: Вот и есть попервое тёмная суть твоя. Вот проходи отседова. Не мелькай тут. Иди ты вобще тут. Понял, да?
   ВТОРОЙ: Матрос, да ты не серчай. Ты скажи, где Ленина-то послушать можно?
   ПЕРВЫЙ: Ты, матросик, не ругайся. Мы ведь эту...
   ВТОРОЙ: Эту...
   ТРЕТИЙ: Ну, чаво ты, ну, чаво ты, господи...
   ПЕРВЫЙ: А которую нигде не найдёшь-то, правду ищем. Нас вот все... нас все сюды и посылают, стало быть, все дороги к нему ведут.
   МАТРОС: Ну, давай, проходи. Только чтоб я не видал.
   ВТОРОЙ: Не серчаешь, нет?
   ПЕРВЫЙ: Ну, Мефодий, ты своим Пантелеем чуть всю кашу не испортил. 
   МАТРОС: Всю Россию до границы
                        Царь наш кровью затопил.
                        А жену свою, царицу,
                        Колька Гришке уступил.
                                      СМОЛЬНЫЙ 
<К Матросу-часовому приближается ДЖОН РИД> 
   МАТРОС: Джон Рид, усе. 
<ДЖОН РИД делает жест в сторону одной из кулис, и оттуда, пересекая всю сцену, движется крупное панно с увеличенным изображением подлинного пропуска, имевшегося у Джона Рида на право входа в Смольный. ЧАСОВОЙ внимательно присматривается к пропуску и даёт Риду разрешение на вход. РИД пересекает сцену, встречным движением мимо него проходит целая серия дверных табличек с аккуратными эмалированными обозначениями бывших комнат Института Благородных девиц и небрежно приклеенными кусками бумаги с новыми надписями революционных секций: УЧИТЕЛЬСКАЯ - ЦИК, ДИРЕКЦИЯ - ФАБРИЧНО-ЗАВОДСКИЕ КОМИТЕТЫ, КАБИНЕТ ГЕОГРАФИИ - МАНДАТНАЯ КОМИССИЯ, КАБИНЕТ ЗООЛОГИИ - ЦК МЕНЬШЕВИКОВ>
                ПАНТОМИМА "УЛЕЙ РЕВОЛЮЦИИ" 
У зрителей создаётся впечатление, будто они вместе с Джоном Ридом оказались внутри Смольного и попали сразу в самое сердце революционного восстания. На нескольких щитах, размещённых на сцене, вывешены бесчисленные извещения, списки, указатели. 
Красногвардейцы, матросы, крестьяне, солдаты - то появляются из-за щитов, то исчезают за ними. Они движутся в разных направлениях и на разных уровнях. Сверкают штыки, пулемётные ленты, кавалерийские сабли. Средствами пантомимы создаётся иллюзия непрерывного движения вверх, вниз, по воображаемым лестницам через воображаемые ходы и выходы. 
Напряжённая жизнь кипит. Слышен непрекращающийся стук "ундервуда" и удары печати по удостоверениям и мандатам. 
Наползая один на другой, разные голоса выкрикивают: "Завод Лесснера, получите оружие... Орёл... Киев... Николаев, иди с нами. А ты куда?.. Грозный!.. Далеко? Где б чайку испить? - Потом напьёшься... Кто с Васильевского? Кто с Кабельного, проходите... Ижорск, получили паёк? Остров Вольф... Бобруйск... Кто в Белгород? В Шую?.. Верхоянск?.. Держи шубу, получи мандат... Где Самара? Кто со мной? В Петропавловскую крепость... Арсенал, путиловцы, пройдите к товарищу Подвойскому... Меднопрокатный... Металлический... Адмиралтейский... Орудийный... Судостроительный... Харьков... Псков... Юзовка... Смоленск..." 
   ГОЛОС ЛЕНИНА - Отныне наступает новая полоса в истории России, и эта третья русская революция должна в своём конечном итоге привести к победе социализма! Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян! Хлеб - голодным! Землю - крестьянам! Заводы - рабочим! Мир - народам! 
<Как бы подчёркивая присутствие вождя, здесь же в Смольном, на широких пространствах стен, один вслед за другим появляются световые портреты Владимира Ильича - организатора и вождя Октябрьского восстания. То он, устремившись вперёд, обращается к народу с пламенной речью, то, сосредоточившись, разглядывает газеты и письма, то с приветливой улыбкой смотрит в сторону зрительного зала...>
                                            ФИНАЛ 
Участники пантомимы "Улей революции" поднимают над головами красные знамёна. 
В центре возникает головная колонна, которая играет пантомиму движения против ветра. 
Сцена постепенно заполняется всеми участниками спектакля. Повсюду возникают красные кумачовые стяги. 
Пантомимой "Мы кузнецы" и выходом красногвардейского пикета завершается спектакль. 
Участники спектакля разбрасывают над зрительным залом листовки Петроградского Совета Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов. 
   ГОЛОС ЛЕНИНА: Революция - праздник угнетённых и эксплуатируемых... Мы окажемся изменниками и предателями революции, если мы не используем этой праздничной энергии масс и их революционного энтузиазма... Мир - народам!

        Появление сообщений об ошибках при обращении к файлам RealAudio, mp3, txt означает, что к серверу, на котором размещены эти файлы, нет доступа. Повторите запрос спустя некоторое время или на следующий день.
        Об ошибках в работе сайта Вы можете сообщить нам по e-mail .

        Если Вы располагаете любой информацией об этой записи (воспоминания очевидцев, недостающие песни, песни в полном объеме или с лучшим качеством, отсутствующие комментарии, фотографии, публикации с упоминаниями и т.д.), пожалуйста, свяжитесь с нами по e-mail :